– Не мешай парню, – проследив его взгляд, усмехнулся Райзе. – Он предается целомудренным помыслам.
Ланц что?то ответил, однако слов Курт не расслышал: девица, полуобернувшись, скользнула взглядом по их компании, задержавшись на его лице с любопытством, и в голове на миг стало пусто и жарко. Помедлив еще мгновение, она легко потянула повод, завернув коня к ним, и Ланц, растянув улыбку и изобразивши почтительный поклон, проговорил едва слышно, не шевеля губами:
– Изнежилась – в церковь верхом… Доброго дня, госпожа фон Шёнборн, – тут же повысил голос он, когда наездница остановилась в нескольких шагах. – Вас давно не было видно у мессы.
Та улыбнулась – открыто, непосредственно, одарив Дитриха благожелательным взглядом глаз цвета первой весенней фиалки, и пустота в голове вспыхнула вновь, сковав мысли; Курт внезапно перестал замечать окружающее, видя только эти глаза, эту улыбку и тонкую золотистую прядь, невзначай выбившуюся из?под невесомой ткани покрывала.
– Допрашиваете меня, майстер инквизитор?
Пустота мыслей заполнилась этим голосом – ровным и певучим, и впервые за последние месяцы местный говор не показался таким уж раздражающе косноязычным; когда же заговорил Ланц, эти звуки напомнили святотатственный вопль осла во время богослужения.
– Как вы могли подумать обо мне столь дурно, госпожа фон Шёнборн; призываю вас понять мое беспокойство – мы не имели удовольствия видеть вас всю зиму…
– Словом, вы желаете знать, удостаивалась ли я участия в необходимых службах, майстер инквизитор, верно? – перебила та, тихо засмеявшись, и торжественно кивнула: – Да, все должные требы были исполнены в моей замковой часовне; если вам желательно знать, отчего я не являлась в Кельн, вы просто могли бы спросить об этом откровенно. Тогда я бы ответила вам, что этой зимой мое здоровье значительно пошатнулось, и я едва могла подняться с постели. Вы удовлетворены?
– Не сочтите наше усердие неуважением, госпожа фон Шёнборн, – вмешался Райзе. – Служба вынуждает временами задавать весьма обидные вопросы.
– В самом деле? – она улыбнулась еще веселее, почти озорно, склонив к плечу голову. – Майстер инквизитор, как вы полагаете, если бы я всю зиму просидела над ужасными запретными гримуарами, тщась вызвать в наш грешный мир ужасных богопротивных созданий – в ответ на ваш вопрос я бы вам об этом сказала?
– Не знаю, – без смущения улыбнувшись в ответ, пожал плечами тот. – Сказали б?
– Всего вам доброго, господа дознаватели, – вновь засмеялась дама, разворачивая коня; стражи бросили на инквизиторов уничтожающий взгляд, служанки – негодующий, а Ланц посмотрел в удаляющуюся тонкую спину с аппетитом.
– Вот кого я бы с удовольствием исповедал, – произнес он неспешно и, обернувшись к приятелю, подмигнул: – Хотел бы я знать, что она повествует нашему святому отцу.
– Я бы предпочел допросить, – со смаком возразил Райзе. – С обыском. А вот академист сражен наповал; что, Гессе, весна пришла?
Курт с усилием отнял взгляд от светлого затылка впереди, видя, что молчаливый Бруно, стоящий за его плечом, скрывает глумливую ухмылку; стараясь не замечать откровенной насмешки в глазах сослуживцев, он кивнул вслед удаляющейся процессии:
– Кто это?
– Ну, это просто непростительная невежественность, – с издевательской улыбкой протянул Ланц. – Почти полгода в Кельне – и не знать нашу прекрасную госпожу… Мы имели счастье лицезреть пфальцграфиню Маргарет фон Шёнборн, к тому же – племянницу рейнского герцога Рудольфа фон Аусхазена, двоюродную племянницу князь?епископа Кельнского; владелицу того большого и страшно дорогого дома, мимо которого ты идешь в Друденхаус, а также не слишком большого (по сравнению с замком дяди?герцога), но также дорогого замка с хорошими землями неподалеку от Кельна – наследство от покойного мужа.
– Она вдова? – уточнил Курт, и Райзе расплылся в улыбке:
– Вдова. Хотя, для таких, как она, больше подходит – вдовушка …
– Для каких?
Тот вздохнул – тяжко, словно бы младший сослуживец был нерадивым и непонятливым учеником, никак не могущим осознать простых истин.
– Парень, в двадцать лет вдовами не бывают, – пояснил он с расстановкой. – В двадцать лет бывают одинокой женщиной – познавшей уже, к слову сказать, некоторые жизненные удовольствия.
– И есть основания ее в этом подозревать?
Ланц расхохотался – так оглушительно и бесцеремонно, что Курт поморщился.
– Абориген, ты что – на суде? Какие, к Богу, основания? Здесь несложная логика: она уже три года как в одиночестве, и по ее глазам не скажешь, чтобы наша сиятельная госпожа графиня относилась к тем девицам, что во вдовстве замыкаются в часовне и предаются раздумьям о Женихе Небесном.
– Мало ли, чего нельзя сказать по глазам, – впервые за сегодняшнее утро разомкнул губы Бруно; Ланц согнал с лица улыбку, глубоко, едва не до поклона, кивнув:
– Понимаю. Твоих чувств я затронуть не хотел. Однако же, в отличие от тебя, наша девочка утратила не возлюбленную половину и вступила в брак не по симпатии, а по дядиному повелению – тот нашел жениха, подходящего, по его соображениям, для нее, сам условился о приданом, сроках, месте венчания; обо всем, своего суженого она видела до свадьбы от силы раза три.
– Дядя? – переспросил Курт. – Почему дядя, не отец?
– А в этом, абориген, у вас с нею много общего: ей было лет двенадцать, когда отец скончался; матери она вовсе не видела – умерла в родах… Вот только с дядей ей посчастливилось более, чем тебе. Отец ее умер внезапно, особого завещания составить не успел, посему герцог остался владельцем его части наследства per successiones;[79] к его чести надо сказать, что до свадьбы она ни в чем отказов не знала, на приданое он не поскупился – это помимо того, что ей полагалось по закону в момент вступления в самостоятельную жизнь, да и жениха подобрал не из своих приятелей, которые, надо сказать, пороги обивали. Жених, конечно, оказался мужчина видный, о нем много благородных девиц слезы проливало; кроме богатства и титула – не слишком большая разница в возрасте, уживчивый нрав и слава дамского угодника. Вместе они прожили чуть больше, чем полгода, а однажды зимой господин пфальцграф изволили загулять в трактире допоздна и сверзиться со ступеней в непотребном виде. Долго потом пытались подробности замять, но – слухи, они ведь не спрашивают, они приходят – и все; об этом не говорят, но все знают. Посему (отвечая на твой вопрос) – ни особенной любви, ни долгой привычки у нее к мужу не было, зато показать ей, что надо получать от жизни, он успел; ergo[80] – имеем дамочку в соку, одинокую, неглупую, красивую и, выразимся благопристойно, опытную .
Курт выслушал монолог Ланца молча, глядя вперед, туда, где скрылась за поворотом прекрасная всадница, чувствуя затылком, как Бруно смотрит на него с сочувствием и насмешкой. Райзе склонился к нему, нарочито внимательно заглянув в лицо, и ободряюще похлопал по плечу:
– Дерзай, академист, у тебя есть шансы. Кем бы ты ни был до своей академии, сейчас ты принадлежишь к сословию, которому все они, in universo,[81] в пупок дышат; уделить тебе внимание ей вполне допустимо, не уронив достоинства родовитой вдовушки, а уж залезть в постель к молодому симпатичному инквизитору грезит каждая вторая.
– Слышали бы горожане доброго Кельна, – усмехнулся Курт, – что проповедует их инквизитор. На согрешение подстрекаешь?
– После исповедаешься, – легкомысленно передернул плечами Райзе. – На крайний случай, могу продать индульгенцию; в цене сойдемся.
– Я подумаю, – отстраненно улыбнулся он, прислушиваясь к тому, как тихо уходит оцепенение, рожденное взглядом фиалковых глаз.
Чувство было до этой минуты неведомое, странное, поселяющее в душе смятение оттого, что никак невозможно было решить для себя, следует ли всеми силами пытаться от него освободиться или, напротив, ввериться ему без оглядки.
Воздух лишь подступившей весны, еще недавно казавшийся мерзким, промозглым, стал вдруг теплым, пропитанным солнцем и запахом не грязных улиц, а талого снега и земли, отогревшейся и ожившей; обо всем этом было не раз слышано и прочтено, но до сей поры Курту казалось, что подобные трансформации есть измышления стихотворцев, которые пользуют все влюбленные от недостатка собственной фантазии, когда необходимо высказать предмету воздыхания нечто располагающее. Всем существом теперь ощущалась неестественная двойственность: кровью, сердцем, мыслями он пребывал вдалеке, будто какая?то часть его так и продолжала идти следом за светловолосой красавицей; и вместе с тем все те же мысли наблюдали, отслеживали каждое возникающее в нем чувство, разъясняя рассудку, что во всем виновны (прав Райзе) весна, внешняя приглядность предмета внезапных желаний и, собственно, желание как таковое, порожденное долгой воздержанностью. Рассудок же подсказывал, что, может статься, влечение его к этой женщине поумерилось бы, не будь она столь интригующе недоступной; быть может, она даже забылась бы почти тут же, оставшись в памяти лишь образом и словами «приятная девица», каковых было сказано походя вслед многим уже много раз в этом городе. Но этот взгляд, брошенный в его сторону и задержавшийся на нем чуть дольше, чем из любопытства – это было, словно бы природная, не ручная птица сама по себе, не призванная и не подманенная зерном, сорвалась с ветки и ненадолго уселась на руке; и хоть все тот же рассудок пояснял, что дело тут более в лестном внимании высокой особы, каковым Курт не бывал избалован прежде, половина его существа все старалась отыскать в этом взгляде намек на обещание…