– Не потопни в желаниях, абориген, – оборвал его мысли Ланц уже серьезнее, и он почувствовал, как щеки заливает краска. – От того, что не по зубам, лучше держаться подальше.
Отвернувшись, Курт лишь молча убыстрил шаг, глядя в землю и всеми силами пытаясь заставить свою вторую, рациональную, часть взять главенство над той, что призывала не слушать ни чужих советов, ни самого себя.
***
Весна бушевала в синем, как альпийская река, небе, отражаясь в водах Райна и окрашивая его в подернутую дрожащей рябью синь; в кронах деревьев, налитых соком, даже в каменных улицах Кельна сквозь запах слякоти с трудом, едва?едва, но все более настойчиво прорывался аромат весны.
Весна смешала мысли, расстроила чувства и лишила покоя; весна набирала силу, отнимая их у томящегося от скуки и тоски следователя, дни в архиве стали казаться изматывающе унылыми и лишенными смысла – Курт подолгу сидел теперь над раскрытыми листами протоколов, глядя в строчки и ничего не видя, или смотрел в распахнутое окно, подперев голову ладонями. В первый день встречи с графиней Маргарет фон Шёнборн ощущение двоякости собственной души ушло, и уже следующим утром, проснувшись и прислушавшись к себе, Курт уверился в том, что вместе с первым впечатлением отдалилось и чувство, и в последующие два или три дня все более успокаивались и дух, и тело… Но вдруг все вернулось – нежданно, словно ливень в разгар лета; однажды ночью просто открылись сами собою глаза, и сон, при одном воспоминании о котором начинали гореть щеки, ушел внезапно и без остатка, уступив место ненужным мыслям и тщетным желаниям. До утра Курт просидел на скамье у окна, смотря на круглую, безупречно ровную луну, не понимая, отчего так притянуло его взгляд бездушное светило, и понимая, каким тривиальным и смешным показалось бы все происходящее ему самому еще неделю назад…
С той ночи покоя не стало; хотя, заметить надо, что Курт был далек от того, что суровые проповедники зовут «дьявольским томлением», а стихоплеты всеразличного толка – любовной горячкой, он не терялся в окружающем его мире, не пропускал мимо слуха обращенные к нему вопросы и смог бы, будь в том нужда, провести богословский диспут по силе своих знаний, но вот желания отвечать на вопросы, всматриваться в мир или спорить не было.
Курт не спешил более в Друденхаус, как прежде, спозаранок, а по дороге к башням, проходя мимо двухэтажного каменного дома за глухой оградой, мимовольно замедлял шаг, тщась разглядеть движение за узкими окнами, едва виднеющимися над кромкой камня. Возвращаясь в свое жилище, стараясь, чтобы идти уже в сумерках, он всякий раз облегченно переводил дыхание, видя, что в том окне, где однажды удалось разглядеть белокурую головку, горит огонь, а стало быть, Маргарет фон Шёнборн не вернулась в отдаленный замок, а все еще здесь, недоступная, но близкая…
Бруно, поначалу наблюдающий за ним с насмешкой, все более начинал поглядывать настороженно, сочувствие в его взгляде превратилось в откровенное опасение, и однажды вечером, глядя на то, как Курт лежит неподвижно, уставясь в потолок, посоветовал: «Знаешь что, сними себе девку и угомонись, наконец. Смотреть больно».
Подопечному он тогда не ответил ни слова, но сам себе, взяв в кулак остатки воли, повелел собраться. «Следователь должен жить логикой» – с расстановкой думая каждое слово, мысленно напомнил себе Курт; и если чувства тянули в пучину фантазий, то разум, логика говорили об их бесплодности и потому – бессмысленности. Разум все говорил и говорил, и его противостояние чувствам длилось до поздней ночи, когда, наконец, чувства сдались с тяжким боем, не погибнув, но сложив оружие и уступив место расчету. Расчет был прост: итогом его терзаний станут разочарование и новые муки, отнимающие силы и способность исполнять службу как должно, а стало быть – лишающие его существование смысла, прежде всего для самого себя…
Перемены, случившиеся в нем, были заметны и ему самому, когда, проснувшись утром, Курт не ощутил того непременного желания тотчас собраться и пройти мимо заветного дома, и Бруно, смотрящему на него теперь с некоторым удивлением и долей подозрительности, и Ланцу, который, одарив его пристальным, оценивающим взглядом, внушительно шлепнул ладонью по спине:
– Ну, слава Богу, продышался, абориген? Вовремя. Займись?ка теперь делом.
Глава 3
Райзе ждал его на месте – на втором этаже дома, чей хозяин сдавал комнаты исключительно студентам: в течение первой сессии быстро определялись те, кто станут постоянными жильцами, которые, если и задерживались с уплатой, то вскоре изыскивали средства покрыть долг. Сейчас владелец дома, угрюмый и недовольный, сидел в углу одной из комнат, понуро глядя на постояльца, который сегодняшним утром съезжал внезапно и не по своей воле; постоялец возлежал в постели, вытянув руки вдоль тела, и мутными стеклянными глазами смотрел в стену напротив. Пробыл он в таком положении, судя по заключению Райзе, целиком ночь.
– Можно, конечно, осмотреть подробнее, в лаборатории, – пожимая плечами, добавил он, склонившись над лицом покойного, – но не вижу, говоря по чести, необходимости.
– Парень помер от сердца, – недовольно и спешно подал голос присланный от городских властей дознаватель. – Или от чего другого, только в любом случае не наше это дело. Если от болезни – звать священника, отпевать, и всего делов; если по вашей части – мне все равно тут делать нечего, не убийство – и ладно. Так что – всего вам, и желаю удачного расследования.
– Сукин сын, – безвыразительно сообщил Райзе вслед ушедшему, распрямляясь и глядя на тело перед собою. – Ленивый сукин сын.
Курт проводил взглядом торопливую фигуру дознавателя и медленно прошагал к постели, у которой Райзе, присев на корточки, осматривал руку умершего, приподняв ее двумя пальцами за запястье.
– Умер во сне, – сообщил сослуживец, поднимаясь. – Простыня не смята, пальцы не скорчены, подушка не сбита, лицо спокойно – не думаю, что он был в сознании. Следов отравления тоже не вижу – ни пятен, ни, опять же, ничего похожего на желудочные судороги или вообще какое?то напряжение; попросту уснул и не проснулся.
– Не странно ли? – нерешительно предположил Курт, глядя в остановившиеся глаза – взгляд умершего студента был безмятежным, и если б не матовый глянец белков и радужки, можно было подумать, что он вот?вот повернет голову и спросит, что делают в его комнате эти люди…
– Брось, академист, – возразил Райзе с невеселой усмешкой, отходя от постели и окидывая взглядом стены. – Младенцы в колыбелях умирают – просто не просыпаются однажды, и все, и не всегда в этом виновны повитухи?ведьмы, няньки?колдуньи и соседи?вервольфы. Мы многого еще не знаем о человеческих слабостях, недугах и хворях.
– Я не говорю, что дело в ведьмах и колдунах… Густав, ведь, кроме ядов и насланной порчи, есть многое, от чего можно вот так не проснуться – к примеру сказать, снотворные настои, которые, если их перебрать…
– Комнату я уже осмотрел – никаких пузырьков, банок, склянок и прочей дребедени; предвижу твое возражение, что он мог принять это нечто вне дома, однако – скажи на милость, зачем кому?то убивать студента столь изощренно? Проще подстроить поножовщину – это у них явление частое.
– Это… – Курт обернулся на хозяина дома, вслушивающегося в разговор следователей, и решительно качнул головой в сторону двери, чуть повысив голос: – Свободен.
Тот поднялся, с явным неудовольствием взглянув на студента, столь бесцеремонно и хитроумно избежавшего платы за прошедший месяц, и, тяжко вздыхая, поплелся в коридор.
– Это не аргумент, – продолжил свою мысль Курт, закрыв за хозяином дверь и вернувшись к постели с телом. – Могут убить свинопаса за то, что он узнал тайну короля, равно как и придворный может пострадать за тайну раба.
– Apte dictum,[82] – кивнул Райзе. – Запишу где?нибудь. Только здесь ты вряд ли раскопаешь королевские тайны, академист; это просто студент, у которого (скорее всего – прав этот бездельник) были проблемы с сердцем. Случается. Знаешь, всякое бывает; бывает – старик семидесяти лет держится неделю допроса, а бывает и так, что, лишь покажешь молодому здоровому парню пару щипцов с иголками – и он испускает дух от остановки сердца…