— Марья вас тогда накормила? — спросил Еремей.

— Всех, — ответил Фрол. — Потом еще Сухому досталось что поршни не снял при входе, хотя дом его был.

Матвей покосился на него.

— Тогда еще отцовский.

— Какая разница?

— Отец их тот двор сам ставил, место еще раньше купил. После его смерти все Арсению осталось.

О как, интересно. Еремей добавил:

— А когда Марью за Семена отдавали, Сухой тогда в Слободе больше жил, там у него свой дом был возле государева двора. Зачем ему еще и московский?

Матвей сразу оживился:

— Он ей весь двор отдал, с хлевом и сараем. Огород тоже сестре оставил, серебра еще добавил. Семену тогда идти было некуда: у его отца два сына с семьями под одной крышей сидели.

— Зато потом Семен сам хозяйство поднял, — сказал Еремей.

— Кто спорит? Мужик работящий был.

Я шел рядом и слушал. Болтун — лучшая находка для меня.

Фрол вспомнил свадьбу.

— А еще говорил, что Марья тебя разорит. Одних сундуков сколько было.

Матвей фыркнул.

— Это ты говорил. Сухой вообще почти не разговаривал. Проверил, все ли записали, и пошел с Семеном пить.

— Зато корову потом сам привел.

Я повернул голову.

— Какую корову?

Фрол даже остановился.

— И это ты забыл?

Пришлось пожать плечами.

— Коров за жизнь много видел.

— А эта хорошая была. Ты красную тогда привел, с белым брюхом. Марья на весь двор орала, что сено не запасено, а брат ей еще одну пасть притащил.

Я вспомнил двор с открытыми воротами и молодую корову, которая упиралась и мотала головой. Марья вышла с ведром, сперва решив, что скотину ведут мимо. Потом уставилась на веревку в моей руке. Сухой спокойно заводил корову к хлеву, а сестра уже ругалась, не понимая, чем она будет кормить подарок.

Еремей усмехнулся.

— Через год она той коровой всем хвасталась.

— Через месяц, — поправил Матвей. — Удой хороший оказался.

Потом заговорили о Семене. После свадьбы Сухой еще приезжал часто. Помог перестроить сарай и дал денег на скотину. Один раз привел плотников. Потом все чаще задерживался по государевой службе в Слободе и в разъездах.

Матвей говорил об этом с явным раздражением.

— Первые годы хоть показывался. Потом мог в Москве три дня быть и к Марье не зайти. Зато как нужда — сразу людей пришлет, серебро передаст.

Еремей не согласился:

— Ты говоришь так, будто он ее бросил. После Семеновой смерти кто долги разбирал, с приказчиком лавочника разговаривал? Работников тоже Арсений нашел, когда она одна с детьми осталась.

— Я про другое.

— Помогал он ей, а сам и правда редко заходил.

Матвей несколько шагов молчал.

— Хотя и она могла бы помнить, сколько он для нее сделал.

— Помнит. Потому и денег у него больше не просит.

Фрол на этот раз не вмешивался.

Еремей продолжил:

— В прошлом году Арсений приехал осенью. Вечером зашел, утром ушел. До зимы корм оплатил, с мужиками про крышу договорился. Марья потом у моей жены спрашивала, долго ли брат в Москве пробудет. Та сказала — дня три. Он так больше и не пришел.

Матвей вздохнул.

— Служба.

Да уж, а Сухой-то нормальный мужик был, однако. Даже неловко теперь. Что я этой девчонке теперь скажу? Раскусит, вот ей-Богу, раскусит меня. Или нет?

На следующем перекрестке Матвей свернул вправо. Здесь дворы плотнее стояли. За одним забором мычала корова, возле другого мужчина сгребал снег от калитки.

— Скоро придем, — сказал Матвей. — Марья хозяйство держит крепко. Семена третий год нет, а двор в порядке. Сын помогает, девчонка тоже подросла.

Я едва не спросил имена и вовремя удержался. За вечер вопросов от меня и так хватало.

Фрол снова заговорил про молодость:

— Помнишь, Матвей, как мы здесь перед первой долгой службой собрались? Марья пирогов напекла, Сухой весь вечер сидел мрачный.

— Он всегда мрачный.

— Тогда особенно, отец недавно умер.

Еремей посмотрел на меня.

— Тяжелый год был: сначала отец, следом мать. Хорошо хоть Марью замуж выдали не впопыхах. Семен ее давно сватал.

Я ничего не ответил. О родителях Сухого раньше вспоминал обрывками, и лезть туда и вовсе не хотелось. Уж слишком это личное. Заставляло себя ощущать самозванцем в чужой шкуре.

Матвей наконец показал вперед.

— Вон.

Двор я узнал по высокому забору и широким воротам под навесом. Жилой дом стоял чуть в глубине. Слева был сарай, дальше — хлев. Вдоль стены сложили дрова, дорожку к крыльцу расчистили. Богатства тут не было, зато за хозяйством следили: крыша подлатана, ворота ровно висели. Возле хлева стояли перевернутые ведра.

Матвей подошел к калитке и постучал.

— Марья!

Еремей придержал его за плечо.

— Потише. Детей перебудишь.

Во дворе залаяла собака. Женщина прикрикнула на нее из дома, затем вышла в сени с лучиной.

Я стоял возле ворот и все еще не знал, как зовут Марьиных детей. А войти сюда полагалось как к родным.

За калиткой со скрипом отодвинули щеколду. Хозяйка приоткрыла калитку и подняла лучину повыше. Сначала посмотрела на Матвея, затем на Еремея с Фролом. На меня смотрела дольше.

Я ее «узнал».

Лицо у нее стало худее, у глаз появились мелкие морщинки. Волосы она убрала под платок. Взгляд и линия рта остались прежними; когда Марья сердилась, все так же чуть щурилась.

— Матвей, ты чего на ночь глядя?

— Брата тебе привел. Второй день в Москве, а все делами занят.

Марья снова посмотрела на меня.

— Арсений, что стряслось?

— Ничего, — ответил я. — Матвей решил, что раз я в Москве, то обязан показаться сегодня.

Марья еще несколько секунд смотрела на меня, потом отступила от калитки.

— Заходите уж. Пса стороной обойдите.

Матвей первым прошел во двор. Из-под навеса к нему выбежала собака. Обнюхала сапоги и успокоилась. Еремея тоже знала. Возле меня остановилась и тихо зарычала. На загривке у нее шерсть стояла дыбом.

— Цыган, место.

Пес отошел к крыльцу и все смотрел на меня. Я прошел мимо него.

В сенях Марья вставила лучину в светец и открыла дверь в горницу. Матвей по привычке шагнул следом в обуви. Она молча посмотрела вниз.

— Помню я, — буркнул он и вернулся к порогу разуваться.

Фрол снял поршни заранее.

Я задержался у двери. Справа стояла широкая лавка возле печи, в дальнем углу — старый сундук, окованный железными полосами. На дверном косяке были зарубки. Несколько нижних были Марьиными, верхние — моими.

Отец их мерил, Сухой каждый раз пятку поднимал, чтобы выше казаться.

Я вспомнил себя мальчишкой у этого косяка и Марью, которая кричала отцу, что Арсений опять хитрит.

Она стала выставлять на стол еду. Еремей принес скамью, а Фрол развернул наше мясо. Матвей сразу нашел чаши на полке.

— Частый гость, — сказал я.

Марья посмотрела на него.

— Чаще тебя.

Матвей кашлянул и занялся кувшином.

Первые минуты говорили о дороге и монастыре. Когда я рассказал, что Иван Васильевич разрешил оставить меня при царевиче, Марья перекрестилась.

— Теперь в Москве подольше пробудешь?

— Пока Иван Иванович здесь.

— Хорошо.

Она больше ничего не добавила.

Матвей доел кусок мяса и сказал:

— Вот сидите нормально. А то как чужие.

Еремей перестал жевать.

— Оставь, Матвей.

— Я чего? Арсений ей двор в приданое дал, после Семена помогал. А она встречает его так, что будто чужой пришел.

Марья положила нож рядом с хлебом.

— Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы хоть раз встретила по-родному.

— По-родному? Он сам когда последний раз сюда просто так заходил?

Матвей сразу нашелся:

— У него служба.

Еремей положил ладонь Матвею на рукав.

— Хватит.

Марья покачала головой.

— Пусть говорит. Он де считает, что я брата не ценю.

— Я такого не говорил.

— Жене своей говорил. Она соседке пересказала.

Фрол поперхнулся вином. Матвей уставился в стол, вздохнул и налил себе вина.