Фрол потянулся через стол за хлебом.

— Давайте есть. Я сюда с добрыми намерениями пришел, а вы мне про старые грехи.

Марья посмотрела на него.

— Ты сюда пить пришел.

— Это тоже доброе намерение.

Она рассмеялась, немного нервно. Матвей усмехнулся и подвинул Фролу хлеб.

Потом Марья спросила, надолго ли царевич останется в Москве, рассказала про хозяйство. Осенью чинили крышу над сараем. Дров запасли достаточно, сена тоже должно было хватить. Кроме двух коров с теленком, у нее была старая кобыла. Птицу тоже держала. Старший сын помогал с тяжелой работой.

Матвей сразу вспомнил корову, которую Сухой когда-то привел сестре.

— Та красная сколько у тебя прожила?

— Семь лет.

— Хорошая была.

— Хорошая. Только привел он ее в конце осени, когда сено посчитано. Я тогда думала, чем кормить буду.

— Зато молока хватало.

— Ну конечно, ты половину сметаны у нас съедал.

Фрол оживился и принялся доказывать, что Матвей всегда ел больше остальных. Я помнил что отец держал ножи в узком ящике возле печи, зимой рукавицы сушили на жерди. Мед Марья прятала на верхней полке — в детстве я долго не мог до нее дотянуться.

В соседней горнице кто-то прошел к двери. На пороге появился высокий и худой парень лет пятнадцати. Он сонно оглядел гостей и уставился на меня.

— Дядя Арсений? Ты?

Парень подошел и улыбнулся так открыто, что я сперва растерялся. Он стоял босиком в одной длинной рубахе, и Марья велела ему накинуть зипун.

— Митька, простынешь еще. Иди оденься.

Мальчишка кинулся ко мне обниматься под ворчание матушки. Странное ощущение, какое-то родно что ли.

Значит, племянника звали Дмитрием. Из прежнего я помнил лишь маленького мальчишку на руках у Семена. Пока Митька отстранился и пошел одевался, Матвей успел сообщить, что тот вытянулся за последний год чуть ли не на ладонь. Марья сказала, что растет быстрее, чем она успевает перешивать одежду.

Митька вернулся и сел с краю лавки.

— Мать говорила, ты теперь коней лечишь. А коров тоже умеешь?

— Приходилось.

— Тогда Рябуху бы посмотреть. Она третий день при дойке ногой отбивается. Справа вымя горячее стало, молока меньше. Ест пока хорошо.

Марья отставила чашу.

— Я ему говорила, завтра местного человека позовем. А он весь вечер твердит, что дядя приехал.

— Раз приехал, посмотрю.

Митька поднялся раньше меня.

— Я свет возьму.

— Сядь, — сказала Марья. — Дядя хоть хлеб доест.

Пришлось доесть. Матвей ухмылялся, но в разговор не лез. Через несколько минут Марья сама встала и повязала платок плотнее. Потом достала с полки маленький фонарь.

— Пойдем тогда все трое. В темноте у хлева скользко.

Матвей тоже начал натягивать обувь.

— А тебе зачем? — спросила она.

— Интересно.

— Посиди здесь. Рябуха чужих мужчин и трезвых-то не любит.

Еремей рассмеялся, а Матвей подумал и остался у стола.

Во дворе собака настороженно рыкнула на меня, зато Митьке сунулась под руку. Он почесал ее между ушами и взял лучину у матери и пошел к хлеву. Под сапогами хрустело, возле порога действительно натоптали лед. Марья взялась за косяк и подсказала мне, куда ставить ногу.

В хлеве пахло сеном и теплой скотиной. Две коровы стояли вдоль стены, за перегородкой лежал теленок. Старая гнедая кобыла повернула голову на свет и продолжила жевать.

Митька показал на рыжую корову.

— Вон Рябуха. Я ее утром сам кормил. Сено выбрала почти все.

Он спокойно рассказывал про животное, за которым ходил каждый день.

У Рябухи были чистая шерсть и ясные глаза. Она жевала жвачку и выглядела вполне бодрой. Я пообещал посмотреть на нее завтра, при свете дня. С виду с ней все в порядке. Поэтому наш осмотр ничего пока не дал, мы двинулись назад под рассказы Митьки об устройстве дома. Кажется, в этом возрасте тут уже мужчиной считаются, поэтому его статус тут не оспаривался, а у меня это вызывало некое умиление.

Дома посидели еще немного. Митька держался рядом и слушал, когда мы снова заговорили о старых знакомых. Больше ни о чем не спрашивал, только иногда поглядывал на меня. Дядю он, похоже, знал в основном по рассказам.

Когда мы поднялись, Марья проводила нас до сеней. Я уже натянул кафтан, когда она сказала:

— Через два дня, если в Москве будешь, зайди к вечеру. Я Рябуху попозже подою, сам посмотришь.

— Зайду.

Митька выскочил следом во двор, хотя мать велела ему оставаться в тепле.

— Дядя Арсений!

Я обернулся. Мальчишка вновь полез обниматься. Это было трогательно. Даже черствая натура Сухого наверняка прониклась бы этим. Видимо, Митьке сильно отца не хватает, поэтому Сухой — единственная рролевая модель мужчины на которого он равняется. Я вздохнул, вот уж чего точно не ожидал, обрести «родню» в этом времени.

Марья стояла у крыльца.

— Иди в дом, Митька. Простынешь.

Парень убежал. Я попрощался с сестрой. Она за все это время ни разу не обняла братца. Кажется, между ними что-то большее чем просто ссора. Не могут там отчужденно друг от друга быть брат и сестра.

Глава 3

Наутро голова была тяжелая, во рту пересохло, а после вчерашнего хлебного вина хотелось пить. Матвей, конечно, уверял, что пил я мало. По моим ощущениям, он просто мерил по себе.

До рассвета оставалось еще немного, когда я вышел во двор. Декабрьский мороз за ночь окреп. У ворот снег сбили копытами и полозьями до плотной корки, самые скользкие места конюхи посыпали золой. От лошадей шел пар, ремни задубели. Люди прятали пальцы в рукавицы при каждом удобном случае.

Вороного конюх вывел одним из первых. Жеребец шагал по краю двора, где оставался рыхлый снег. Временами он тянул человека к соседним лошадям, вскидывал голову и пробовал забрать повод. Возни было меньше, чем вчера.

Конюх сам заговорил, когда поравнялся со мной:

— Ночью раза три в дверь зубами бил. Потом угомонился. Утром сеном занялся, пока я его собирал. Руку сегодня ловить не пробовал.

Я обошел жеребца полукругом. Он ставил ноги уверенно и был полон сил. Овса утром дали чуть меньше, сено оставили как есть. Резко менять корм я запретил.

— После обеда еще выведешь, — сказал я конюху. — Только по льду его не крути. Если разогреется, походите потом шагом, обсушишь перед стойлом.

Тот и сам все понимал. Через два стойла стоял жеребец, которого прислал Евфимий. Тут забот оказалось меньше. Он встретил меня обнюхивая рукав, полез носом и быстро потерял интерес, когда ничего съедобного там не оказалось. После монастырской дороги конь выглядел хорошо. Я пока оставил ему привычный порядок кормления и движения, чтобы конюхи сначала разобрались с его нравом и повадками.

Четверо вчерашних избранников пришли еще затемно. Никакого особого начала службы им не устроили. Родион чистил сменных лошадей, Максим вместе с ременником перебирал сбрую, Данилу отправили принимать сено, Клушин попал к старому мерину, который любил навалиться плечом и наступить человеку на сапог.

Я специально развел их по разным работам.

Через несколько дней должны были привести еще людей. Сначала речь шла примерно о трех десятках, утром писец передал, что число может вырасти. При таком количестве я не запомню, кто умеет работать, а кто повторяет за соседом, придется делить людей на небольшие группы и менять задания.

До обеда я успел прикинуть только самое основное. Дальше пошла обычная конюшенная работа. У одной кобылы после выезда появилась короткая хромота. Под копытом набился лед, по краю рога нашлась небольшая трещина. Сначала расчистили копыто и осмотрели подкову. Потом привели мерина с потертостью под подпругой. Затем старший конюх позвал к лошади, которая стала хуже брать левый повод.

К вечеру я так и не добрался до писца.

К вечеру быстро темнело. Конюхи разводили последних лошадей, таскали сено, убирали проходы. На морозе работа шла медленнее: мокрые рукавицы деревенели, возле водопойных колод образовался лед.