– Что-то он не торопится, я смотрю, – заметил Меррен. – Надо бы ему поспешить, если он хочет жениться на твоей подруге Антонетте до конца месяца.

– Меррен. – Кел попытался перехватить взгляд друга, но Меррен старательно смотрел в сторону. – Ты до сих пор планируешь отомстить Гремонту? Убить его?

Меррен часто заморгал.

– У меня нет того, что ты назвал бы конкретным планом. Я предпочитаю действовать спонтанно.

Джеррод озабоченно нахмурился.

– Меррен, у Артала Гремонта большие связи. Он унаследует хартию, то есть положение и власть, максимально близкие к положению членов королевской семьи.

– Ах да, – произнес Меррен нехарактерным для него горьким тоном. – Он доводит до самоубийства моего отца, навлекает позор на мою сестру и получает в награду хартию. Они не могли передать ее какому-нибудь другому Гремонту?

– По-видимому, мать передает ему управление в качестве благовидного предлога, чтобы вернуть его из ссылки, – объяснил Андрейен.

– Как бы то ни было, – заговорил Джеррод, – Меррен, ты же понимаешь, что если убьешь его, окажешься в смертельной опасности. – Он посмотрел на Кела. – Ну, скажи ему, что ты молчишь?

– Я думаю, что Меррен – очень осторожный человек, – ответил Кел. – А Гремонт заслуживает смерти.

– Спасибо, – с довольным видом ответил Меррен.

– Ты действительно так думаешь? – раздраженно воскликнул Джеррод. – Или тебе просто хочется убрать с дороги будущего мужа Антонетты Аллейн?

Кел натянуто улыбнулся.

– Возможно, и то и другое, почему бы нет? – Он обернулся к Меррену. – Делай то, что считаешь нужным, – сказал он. – Но мне лучше не знать подробностей.

Джиан усмехнулась.

– Потому что в противном случае у тебя появятся секреты от Антонетты, а тебе это неприятно?

– Неприятно? С какой стати? – пробормотал Кел, чувствуя себя очень, очень усталым. – У меня от всех есть секреты.

Лин казалось, что теперь каждый раз, когда она проходила через ворота, превращался в испытание. Испытание не для нее, а для Солта, его настроения и отношения к ней, Возрожденной Богине, которую они не ожидали увидеть и которая многим из них на самом деле была не нужна, хотя они молились о ее возвращении.

Сегодня ворота охраняли двое: ее старый друг Мез и Адар Гамел, один из молодых шомрим. Адару недавно исполнилось восемнадцать – начиная с этого возраста, мужчины могли служить в страже, – и он был еще худым и неуклюжим, как новорожденный жеребенок. Он недолюбливал Лин и не давал себе труда это скрывать.

– Приветствую тебя, Богиня, – с издевкой бросил он, когда она проходила мимо.

Мез улыбнулся Лин; он явно чувствовал неловкость за поведение своего напарника.

– Лин, – заговорил он. – Ты навещала больного? Все хорошо?

– Все хорошо, Мез.

– Махарам хочет тебя видеть. Он велел передать тебе это, когда ты вернешься.

Стражник пожал плечами с извиняющимся видом, словно говоря, что понятия не имеет о причине вызова к махараму. Лин не сомневалась в его искренности. Она улыбнулась Мезу и, не обращая внимания на враждебный взгляд Адара, прошла под аркой и направилась в сторону Этце Кебет. Она не торопилась, не желая выдавать тревоги, но ей казалось, что внутренности сжались в тугой комок.

Она прекрасно помнила ночь, когда все это произошло, помнила, как объявила себя Богиней, помнила взрывы в гавани, пылающие корабли, похожие на маленькие солнца. В ту ночь никто не сомневался в ее словах, кроме деда, но время шло, и обстановка в небольшой общине, прятавшейся за высокими стенами, изменилась.

Она подумала, что Мез и Адар являются яркими представителями двух лагерей, на которые разделились жители Солта. Одни считали ее Богиней или, по крайней мере, думали, что следует дать ей возможность доказать свою правоту. Другие не сомневались в том, что она лжет. Никто не говорил этого Лин в лицо, но на улицах с издевкой перешептывались: где же чудеса? После пожара в гавани она ничего не совершила! И почему из всех ашкарских женщин мира Богиня избрала именно Лин Кастер, чтобы объявить о своем возвращении?

Пересекая площадь Катот, она заметила Ариэль Дорин, сидевшую на каменной скамье в окружении других молодых женщин. Лин сделала крюк, чтобы не приближаться к ним. В последний раз, когда она встретила Ариэль на улице, девушка, которую Лин знала всю жизнь, окинула ее холодным взглядом и бросила: «Скоро прибудет Санхедрин. Наслаждайся своим положением, пока можешь».

Да, она была права. Не в том, что Лин «наслаждалась своим положением», а в том, что скоро в Солт должны были приехать члены Санхедрина. Но она старалась не думать об этом. У нее было какое-то время до их приезда, и на это время она получила доступ в шуламат. Она запретила себе тревожиться о будущем.

А пока Лин находилась в некоем промежуточном состоянии: она была не совсем Возрожденной Богиней, но и не прежней Лин Кастер. Теперь она могла входить в шуламат, брать книги и инструменты, необходимые для изучения медицины. Она приходила и уходила, когда хотела, никто не препятствовал ей. Она продолжала навещать пациентов; разве Богиня не была целительницей? У нее были защитники: Хана, Мариам, Мез. Однажды утром, открыв дверь своего дома, она обнаружила на крыльце серебряную чашу. На чаше было выгравировано заклинание, отгоняющее шедин и лилин, злых духов, которые насылали болезни на младенцев и похищали спящих стариков. Лин не знала, зачем чашу поставили ей на порог: чтобы защитить ее или чтобы защитить других людей от нее.

Так или иначе, чаша не помогала избавиться от снов, которые преследовали ее уже несколько месяцев. От странных снов о Богине, о пламени, вздымавшемся вокруг башни и пожиравшем Арам. Иногда ей снились какие-то совсем бессмысленные сны: она видела мужчину, швырявшего в море книгу, малгасийца, наткнувшегося на странную пещеру и ослепленного золотым сиянием. Даже прошлой ночью она видела темноволосую женщину, у которой из ладони вырвался огненный луч, и человека, привалившегося к белой мраморной колонне и охваченного пламенем.

В середине дня в шуламате было тихо и безлюдно; храм застыл под палящим солнцем, словно спящая кошка. Лин пересекла пыльный серый каменный зал, подошла к золотой решетке и открыла дверь, за которой хранились старинные книги. Книги, которые она теперь могла держать в руках; она могла ощущать их вес, проводить пальцами по буквам, вытисненным на обложках. Некоторые были переплетены в гладкую кожу, у других были тяжелые обложки из серебра с резьбой и надписями, иногда попадались обложки из выцветшей ткани с приклеенными драгоценными камнями. Клей пересох, и часть камней отвалилась. Три месяца назад Лин не могла даже представить себе, что когда-нибудь прикоснется к ним. Но, получив доступ к книгам, она поняла, что готова заплатить за них любую цену: обвинения в самозванстве, враждебность окружающих, вред, который она причинила своей душе всей этой ложью.

(И главное, она вернула самую ценную книгу, которую недавно конфисковал махарам, «Сочинения Касмуны»; это была не только очень редкая, но и запрещенная книга, и Лин обернула ее в черный бархат, чтобы никто не увидел названия. Принц подарил ей это сочинение, и всякий раз, открывая книгу, Лин видела перед собой его лицо.)

Она прошла по пустым коридорам, залитым золотым, как мед, солнечным светом, в котором кружились пылинки, и добралась до небольшого сада, с четырех сторон окруженного высокими стенами. В воздухе плыли сладкие ароматы цветов, стены были увиты цветущей жимолостью, клумбы были засажены синими люпинами и желтыми крокусами. Ветви деревьев, росших вдоль дорожек, прогибались под тяжестью гранатов и фиников.

Она заметила махарама в тени платана. Он был без своего посоха; казалось, он был всецело поглощен своим занятием, бросал семечки стайке шумных птичек-нектарниц. Когда Лин подошла, птицы разлетелись, но старик не обернулся. Он свистнул, и одна нектарница с ярко-красной головой, подпрыгивая, приблизилась к нему вплотную и чуть не села на его сандалии.