— Да, — сказал я. — Пообщаемся, вспомним там… Туапсе и санаторий Мориса Тореза.

— Вещи гдэ? — воззрился Багателия на Пампушного.

— Сгорели! — отрапортовал он. — Всё — сгорело. Браслет новый выдали, как только из медкапсулы тушку мою вынули… А так-то и я сгорел, и борода моя, и вся гостиница!

— Ора, повезло! — констатировал командир. — За вещами нэ надо идти.

И было непонятно, шутит он или вполне серьезен.

Пока мы двигались в сторону склада с медикаментами, я думал о том, что никак не привыкну к местной медицине. Вот — пару часов назад сгорела гостиница «Космос», и я сетовал, что оборвались все ниточки, которые могли бы вести меня дальше по пути Штирлица. Ан нет — хозяина-заведующего вытащили спасатели, в госпитале -подлечили, и вот он, свежий, пампушный, бородатый, несет всякую лютую пургу и называет меня племянником. И недвусмысленно дает понять, что знает автора рисунка!

Палыч подкатил к воротам на «Мастодонте», и мы по цепочке стали передавать ящики с ампулами для инъекторов.

— А этого куда? — удивился Хриплый, глядя на Пампушного.

— На броне поедет, — спокойно пояснил Багателия. — До Драмсарая.

— Один?

— С Сорокой.

— И хватит их? — поднял бровь разведчик.

— Хватит. Дэсять центурий со всех БДК сейчас движутся в сторону Ямы, Верхотуров изволит боевое слаживание проводить, швахама? — выдал командир, и с этого момента все слушали очень внимательно. — Там вокруг эстакады наши по пути так все почистят — тихо станэт, как в морге! Мы завозим груз на «Цой жив» — и возвращаемся обратно, к Яме. Отдельный эвакуационный отряд в полном составе будет следить за тем, чтобы учения в настоящую аибащра не переросли… Чтобы не поубивали друг друга от большого рвения.

— Обратно⁈ — взвыл Палыч. — Это ж какая-то дрочь!

— Я тебя подмэню, — сказал Багателия. — Ты поспишь в капсуле. Всэм все понятно?

— Мне не понятно, — поднял руку я.

— Сорока, мой золотой… Ты ведь не тормоз почкория! — скрипнул зубами командир. — Что тебе не понятно, дарагой?

— Что такое аибащра? — я не мог не спросить.

— О! — он заметно подобрел. — Есть только один язык в мире, на котором война называется так, как и должна называться. И этот язык — не рэфаимский, нэт… Аибащра дословно переводится — «взаимоубийство».

* * *

рефаимские эльфийки

Пампушный

Глава 2

Кое-что проясняется

Желтый защитный костюм, который выдал Пампушному Багателия, не имел такой опции — подключиться к частоте нашего интеркома. Оно и понятно: связь — ключ к войне, защищенная связь — ключ надежный. Бошетунмай провозился с настройками встроенного коммуникатора минут пять, потом плюнул и признался в своем бессилии.

Одиссей Хаджаратович почесал бороду, посмотрел на гостиничных дел мастера, потом — на меня и вынес вердикт:

— Ора, вы оба будете свэрху ехать, да? Сам там будешь с ним трепаться. На произвольной волне, настрой что хочешь. Он же твой дядя, да? Вот и развлекай его… Калоны — тоже люди, да? И на прием нашу частоту оставь, чтобы важные вводные не пропустить, тэхника позволяет… — на этом Багателия посчитал вопрос закрытым и полез на место водителя, а Палыча таки отправил спать — в капсулу.

На броню к нам вылез Барух, но он самым нахальным образом расположился на корме, улегся и смотрел в небеса, на которых как раз появились голубые разводы: Ранамандри вступал в свои права. А мы с Пампушным Алексеем Петровичем, позывной — дядя Леша, наконец имели возможность потрепаться.

— Такое дело, дядя Леша, — сказал я, перекладывая винтовку на колени. — Сомов-то все свое барахло мне оставил. Даже револьвер. И художества. И энергетики…

— Это как раз понятно, — в этом своем резиновом комбезе он выглядел как ученый из фильмов про биологический апокалипсис. — Кому еще ему отправлять было, если, кроме вот такого красивого Сороки, который вроде как коллега и продолжатель почетной миссии, никаких наследников у него нет! Ты же на Землю рисунки отправил?

— Отправил, — согласился я.

— А кому — Петру Петровичу, Василию Васильевичу или Алексею Алексеевичу? — весьма прямолинейно спросил Пампушный.

— Я, наверное, должен какой-то пароль спросить… — задумался я. — Иначе как-то тупо получается. Никакой конспирации. Настоящие Штирлицы так себя вести не должны! Но вообще-то я журналист, материалы отсылаю в «Космос.Тудей», там будут статьи выходить, очерки… А потом — обещали книгу выпустить. Рисунки Сомова я рекомендовал в качестве иллюстраций брать — будет ему дань памяти и все такое. А я вернусь на Землю знаменитым писателем!

От словосочетания «знаменитый писатель» мне стало смешно самому. Не бывает сейчас знаменитых писателей! И композиторов знаменитых не бывает. Спроси случайного человека на улице: кто такой Ханс Зиммер или Сергей Лукьяненко — уж поверьте, ответят очень немногие. А задай вопрос по Тейлор Свифт или Владимира Соловьева — тут же получишь полную шапку позитивных и негативных откликов. Знаменитые в нашем мире те, кто лицом торгует. Вот они — звезды, селебрити, лидеры мнений и совесть нации…

Но Пампушный моего скепсиса не разделял:

— Балдеж! — сказал он. — Приедешь — будешь как сыр в масле кататься. Разбогатеешь! С книгой ты точно разбогатеешь, я тебе отвечаю. Ты шикарно придумал! Я видел сериал «Калифорникейшн», про агента Малдера, который стал писать книжки — и там он был очень богатый. Полететь в космос, чтобы написать про это книжку — охренительный план! А Сомов тематическую выставку графики готовил, даже — целую серию выставок. И тоже — от «Космос.Тудея»… Как это говорится — под планидой? Под Фемидой… А, вот: под эгидой. Ихней. Молодцы вы оба, интеллигенция! Но на выставке не заработаешь, а на книге… Писатели — они знаешь, сколько гребут бабла? У-у-у-у!

Ему прям нравилось рассуждать про чужое «бабло». Это было видно даже через оргстекло защитного костюма. Он некоторое время еще предавался мечтаниям, но в итоге разразился чем-то вроде исповеди:

— А я так — гостиничный работник, что там, что здесь. Я книги писать не могу и рисовать не умею. Сам-то я московский… На Земле я в «Интуристе» двадцать лет трудился. Ну, и подрабатывал у Василия Васильевича, не без этого! Он меня и уговорил, сказал — место теплое, почти курорт! Дело, мол, тебе классово близкое. Тоже гостиница и тоже — подрабатывать. Еще и подлечат! А мне совсем кирдык приходил, цирроз печени и некроз поджелудочной… Вот я и согласился. Так ты от Петровича?

— От Алексея Алексеевича, — сдался я. — Тоже — подрабатываю. Но в Легион завербовался не поэтому.

В конце концов, сам проект «Космос.Тудей» и имя моего минского куратора и были чем-то вроде пароля. И ниточка от Сомова вела к этому пузатому балаболу. Я ведь не профессиональный спецслужбист, в академиях шпионских не учился, супергеройские курсы не оканчивал. Нечего и притворяться, значит.

— А! От Алексея Алексеевича? Бульбаш, значит! — заерзал задницей по броне «гостиничный работник». — Братья наши меньшие?

— Я, как приедем, в зубы тебе дам, дядюшка, — пообещал я. — Ты за базаром-то следи. У тебя с этим явные проблемы. Несешь всякую дичь.

— А что я не так сказал? — удивился Пампушный. — Мы же это, как его… Братские народы! Россия, Украина, Беларусь — вместе мы святая Русь! Или ты против?

— Я-то не против, я даже за. Но ты выражения подбирай, звучит отвратно, — вздохнул я. — Братьями меньшими знаешь, кого называют?

— О-о-о-о, я так глубоко не копаю, — беспечно заявил «дядя Леша». — Чего ты к словам цепляешься, племяш? Сначала в госпитале, с этими неграми, теперь тут… Зануда, да?