— Исключено, Леонид Ильич, — уверенным тоном ответил Громыко. — Никсон увяз в Уотергейте по самые глаза, чтобы так рисковать. Сделка, которую мы зафиксировали сегодня, для Белого дома — единственный способ спасти Лэнгли от публичного аутодафе в европейской прессе. Сражаться на два фронта у них нет ни сил, ни ресурсов, ни времени. Если Юрий Владимирович едет сюда лично — значит, пошли круги по воде, о которых мы с вами еще совсем ничего не знаем. Скорее всего, из Финляндии. Но это только мое предположение.
— Да… И все-то он знает, — Брежнев сменил тему. — Я ведь ему не говорил, что сегодня вечером ты будешь у меня в «Заречье».
— Леонид Ильич, вас ведь не кулинарный техникум охраняет… Его парни головой отвечают за вашу безопасность… Тут уж ничего не попишешь. Да и я сам по себе не хожу по городу.
— Ладно, Андрей, это я так, к слову. Подумал просто, что иногда хочется, пойти на луг, затеряться среди трав, и чтобы ни одна живая душа… Пока сам не захочу вернуться, — Брежнев нажал на кнопку вызова горничной.
Средних лет симпатичная женщина в белом кружевном фартуке надетом поверх темно-серого платья материализовалась из ниоткуда.
— Леонид Ильич, вызывали?
— Вызывал, Мария. Андропов сейчас приедет, приготовьте нам свежего чайку. А для него специальный, вы знаете, по его рецепту.
— Конечно, Леонид Ильич. Подавать сразу или дождаться пока Юрий Владимирович приедет?
— Когда приедет. Спасибо. И закусить принесите. Вон, Андрей Андреевич с работы. Не хотел бы, чтобы он у нас сознание от голода потерял, — прогундосил Генсек. — Будут потом все кому не лень говорить, что я жадный.
Громыко наблюдал за этим диалогом и думал о том, что домашнее ворчание его успокаивает. Представить, что пошло не так в самую последнюю минуту, он не мог, как ни старался.
— И принеси мне пепельницу. Сколько еще можно мучить руководителя коммунистической партии⁈
— Леонид Ильич, но ведь Виктория Петровна… И доктора…
— Мария, будешь возражать, чай не успеешь подать к приезду Андропова, а его обижать нельзя, не в той организации работает.
Горничная побледнела.
— Ду шучу я, — рассмеялся Брежнев, довольный тем, что удалось перевести тему разговора. — И сигареты не забудь!
Мария больше не спорила. Через минуту Генсек уже с удовольствием затягивался.
Со стороны подъездной аллеи послышался шум мотора, и спустя некоторое время на веранду быстрыми шагами поднялся председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов. Как и Громыко, он был при полном официозе: темный костюм из облегченной шерсти, белоснежная рубашка, галстук в полоску. Манжеты с красивыми запонками из оникса выглядывали из-под рукавов. На длинном носу — его фирменная оправа. Брежневу иногда казалось, что его Андропов с этими очками и родился, настолько плотно они впечатались в образ председателя.
— Здравствуйте, Леонид Ильич. Андрей Андреевич, — Андропов коротко, по-военному кивнул, присаживаясь на предложенный стул. Он даже не взглянул на особый чай, приготовленный специально для него. — Извините, Андрей Андреевич, что в последний момент ломаю ваши планы, но ситуация сложилась чрезвычайная. Беспрецедентная, можно сказать.
— Юра, — махнул рукой Брежнев, — ну ты уже нагнал страху, дальше некуда. Может, расскажешь? Или все-таки чайку попьешь?
— Давайте сначала главное, а потом чайку, если у вас еще будет желание меня угощать.
— Юра, так а где пожар? В какой части света?
Председатель КГБ открыл красивую кожаную папку, вытащил из нее полученную из Хельсинки шифровку и протянул ее Брежневу, а копию передал Громыко. Генсеку очень не хотелось идти за очками.
— Юра, может, вслух прочтешь?
— Нет, — только и ответил Андропов.
Брежнев посмотрел на Громыко. Тот уже прочел. Лицо министра было белее бумаги. Генсек понял, что шутки закончились и пошел в дом за очками.
— Это действительно так? Как это могло произойти? — одними губами, изо всех сил стараясь сдержать нервную дрожь, прошептал министр.
— Нет оснований не доверять полковнику Морозову, да и ваш сотрудник Басов здесь фигурирует. Через него неизвестные передали пленку.
— Так это что получается, мы даже здесь, в доме Леонида Ильича не можем говорить открыто? — вопрошал министр иностранных дел. Нам теперь как?..
— Кто? — из дома раздался рык Брежнева. — Кто посмел?
— Беседа велась по закрытой, абсолютно защищенной трансатлантической линии спецсвязи. Да вы лучше меня знаете, Юрий Владимирович, — возмутился Громыко. — Это ваша контора уверяла, что утечка невозможна ни при каких обстоятельствах.
— Контора, как вы говорите, и сейчас уверяет, Андрей Андреевич, — убедительно заявил Андропов, поправив очки, — что это невозможно. Не стану вам объяснять технические детали, но атаки на кабель зафиксировано не было. Вся линейка передаточных узлов работала в штатном режиме.
— Вы хотите сказать…
— Да, я хочу сказать, что запись была сделана либо непосредственно в кабинете Киссинджера в Белом доме, либо… у вас в кабинете на Смоленской.
Громыко промолчал. Не в его практике было торопиться с выводами, тем более не обладая всей полнотой информации.
— Юрий Владимирович, один вопрос.
— Слушаю вас, Андрей Андреевич.
— Кто еще получил это? — Громыко ткнул пальцем в шифровку.
— Не знаю.
На веранде установилась мертвая тишина.
— Кто посмел? — Брежнев с грохотом уселся в свое любимое кресло. — Опять твой выкормыш немецкий шалит, Юра?
— Это не он, — без тени сомнения заверил Андропов. — Я проверил. Ручаюсь.
— Да ладно, я и сам понимаю, Вольфу этот ход незачем. Тем более что он по-партнерски поступил в Бонне. По-товарищески, как настоящий советский человек! — Брежнев снова закурил.
— Леонид Ильич, я хотел попросить вашего разрешения, прошерстить здесь все. И у Андрея Андреевича…
— Ты что себе придумал? — Брежнев нахмурил брови.
— Вы меня неправильно поняли. Хочу проверить насчет жучков.
— А если это Киссинджер? — вслух рассуждал Брежнев.
— Леонид Ильич, Киссинджер — плут, но не идиот и не самоубийца, — заметил Громыко.
— Согласен, — сильнее чем обычно в нос ответил Генсек. — Тогда кто?
Брежнев в очередной раз глубоко затянулся, и кончик его сигареты ярко вспыхнул в сгущающихся подмосковных сумерках. Он медленно выпустил плотную струю дыма, больше не обращая внимания на лежащую перед ним расшифровку. Громыко и Андропов смотрели на него с надеждой и ожиданием. От правильности принятого в ближайшее время решения будет зависеть не только их карьера, но и судьба всей Европы, а, возможно, и мира.
— Игры втемную, значит, устроили черти полосатые! — пробормотал Генсек. В его голосе проснулась ярость. — Ждут, что мы сейчас поддадимся панике, отзовем делегацию, и уйдем по-английски — не попрощавшись. Крутите, мол, там как хотите сами, мы больше ни на что не претендуем. Как бы не так! Хельсинкское совещание — это не частная лавочка и не бильярдная. Это наша стратегическая вершина, и отказываться от нее, подобравшись к самому пику, из-за чужих провокаций я не позволю.
Леонид Ильич резко повернулся к министру иностранных дел:
— Андрей Андреевич, планы свои не меняй. Чтобы завтра был в Хельсинки. И веди себя как ни в чем не бывало… Даже если тебе в нос будут тыкать этой чертовой пленкой. Ты умеешь, мы знаем. Позиция по Совещанию не меняется. Сделку с Киссинджером считаем действующей…
Андропов смотрел на Генсека и не понимал, откуда что взялось. Из донесений медиков он лучше всех в стране знал, что сердечно-сосудистая система Брежнева изношена до предела, что его жестоко мучает бессонница и он злоупотребляет снотворным. Но перед ними сейчас был именно тот Брежнев, которому в свое время удалось перенять власть в партии. В очередной раз председатель подумал, что не ошибся, сделав ставку на Леонида Ильича.
Брежнев перевел взгляд на председателя КГБ:
— Теперь тебе задача, Юра. Даю добро. Твоя служба технической безопасности пусть без особого шума, но тщательно проверит здесь все, до последнего гвоздя. И у Андрея на Смоленской — тоже. Не обидишься, Андрей Андреевич?