И все же Рудолф еще такой ребенок… Дон Тадеуш почувствовал это, когда застал его плачущим возле повозки. Они стояли в тот день близ Ротвайля. Долф плакал из-за того, что Багряная Смерть несла детям тяжкие страдания. Тадеуш не мог больше держаться в стороне, он обратился к мальчику и предложил ему свою помощь.

Изнурительная борьба с Багряной Смертью — борьба, которой юноша отдавал все свои силы, потрясла священника. Наконец Рудолф одолел полчища дьявольских слуг, отбросил их к последнему убежищу — повозке, в которой перевозили больных, а оба монаха упрямо отказывались расстаться с ней. Что еще оставалось преподобному Тадеушу, как не позаботиться о том, чтобы она сгорела?

Выздоровевшие, повеселевшие ребята могли продолжать свой путь. Но где же Рудолф приобрел столь выдающиеся познания в медицине? Откуда мальчику знать непостижимую тайну существ, несущих с собой Багряную Смерть?

Глубоко задумавшись, дон Тадеуш смотрел на детей, шлепавших по воде. Он любил этих звонкоголосых, порывистых ребят с наивными, бесхитростными физиономиями, любил их всех. Но разве это сопоставимо с захватившей его душу привязанностью к одному необыкновенному юноше, Рудолфу ван Амстелвеену? Тревога не покидала его. Не впадает ли он в тяжкий грех, втайне боготворя одного из этих детей, он, которому христианский долг велит любить каждого из малых сих равною любовью?

И вот умный человек смиренно молит небеса простить ему великий грех возвышения одного над всеми.

Многое в этом мальчике оставалось для него загадкой.

В вопросах веры он обнаруживал вопиющую наивность.

С невинным видом иной раз заявлял такое, от чего волосы дыбом вставали. Неужели он все-таки еретик?

В глубине души отец Тадеуш не питал ни малейшего уважения к Николасу и обоим монахам, которые вели детское воинство из Кельна, но сомневаться в том, что они исполняют волю всевышнего, он бы не дерзнул. А Рудолф открыто и безбоязненно заявил о своих сомнениях.

Тадеуш понимал, что должен бы любить своих братьев во Христе, этих бенедиктинцев, братской любовью, и лишь Рудолф со своими подозрениями виновен в том, что это не так. Досадно… Разумеется, дон Тадеуш предполагал, что наступит день, когда взаимная неприязнь Рудолфа и Ансельма сменится открытой враждой. На чьей стороне он должен быть тогда? Чувство долга обязывало его занять сторону святой церкви, сторону Ансельма, против этого юноши, к которому он успел привязаться всем сердцем…

Рыбаки погрузили свой дневной улов на ослика и, напевая, двинулись к лагерю. Леонардо приветственно помахал отцу Тадеушу, но тот ничего не замечал. Опустив голову, вышагивал за ребятами этот добрый человек, придавленный грузом сомнений.

ПРАВЫЙ СУД

Непривычной тишиной встретил лагерь Каролюса и его охотников. Девочки молча хлопотали над котелками, укладывали связки сушеной и вяленой рыбы, обматывая их прочными пеньковыми жгутами. Затихли даже малыши; они возились со своими веточками, палочками, шишками, заменявшими им игрушки, но не визжали, не галдели, как обычно.

— Что у вас случилось? — обеспокоенно спрашивал Каролюс. — Что за похоронное настроение?

Дети боязливо помалкивали.

Каролюс вскипел от обиды. Раньше, бывало, все, кто был в лагере, сбегались встречать охотников, приветствовали их возгласами удивления и восторга, которых так не хватало сейчас маленькому Каролюсу. В сердцах отшвырнув добычу, он отправился искать Рудолфа. Вот кто наверняка объяснит ему причину зловещего молчания. Его друга нигде не было видно, не слышно было и знакомого голоса, уверенно подающего команды. Он приметил кучку ребят вдалеке и поспешил туда.

— В чем дело? Беда? Нужно помочь?

Все расступились, и тот, кого искал Каролюс, предстал перед его взором. Теперь, когда цепь ребят, окружавшая Долфа, распалась, Каролюс увидел, что тот сидит в полной отрешенности и, казалось, молится. Низко склоненная голова, потупленный взгляд. Он не оторвал глаз от земли даже в ту минуту, когда Каролюс подскочил к нему с возгласом:

— Рудолф ван Амстелвеен! Твой король говорит с тобой, взгляни на него. Что с тобой?

Тут же позабыв о своем королевском достоинстве, он опустился на колени рядом с Долфом, взял его за руку и, волнуясь, шепнул:

— Ты не болен? О Рудолф, послушай же, ты так нужен нам.

Долф наконец посмотрел на него.

— Каролюс…

— Ну, что случилось? На лагерь напали? Уж не ранен ли ты? Вымолви хоть словечко!

— Меня обвиняют, Каролюс. Вечером дон Ансельм намеревается доказать, что я пособник дьявола и еретик.

— Ты? Вернейший из моих вассалов, благороднейший из моих друзей? — вскричал Каролюс. Он возбужденно жестикулировал, приплясывая от нетерпения. — Ну уж нет, я, король Иерусалимский, воспротивлюсь этому. Какая смехотворная ложь! Кто посмел тебя оклеветать? Я велю четвертовать его, бросить в темницу. Скажи только, кто осмелился возвести на тебя напраслину?

— Николас.

Каролюс остолбенел, да так и застыл на одной ножке посреди своих немыслимых па. Рот его медленно закрылся, занесенная нога опустилась на землю. Смысл услышанного с трудом доходил до него, и все-таки он упрямо тряхнул головой.

— Это недоразумение. Скорее всего, какой-то балбес — мало ли Николасов! — придумал чепуху, которую ты принимаешь слишком близко к сердцу. Мало ли дураков вокруг? Болтают всякое, придумывают глупейшие розыгрыши. Рудолф, это просто шутка.

Долф покачал головой.

— Только один Николас способен поднять голос против меня.

— Наш Николас?

— А кто еще?

— Нет, быть не может. Никогда в жизни не слыхал ничего более невероятного. Вот оно что… Пока я целыми днями пропадаю на охоте, здесь плетутся заговоры против моих верных вассалов… Не бывать тому!

Словно стрела, пущенная из лука, рванулся Каролюс к шатру требовать объяснений. Долф, усмехнувшись, проводил его взглядом. Что ж, если к кому-то он относился с еще большей теплотой, чем к Марике, то, несомненно, к этому подвижному как ртуть, добрейшей души парнишке.

Но Долф не заблуждался на его счет: в настоящей борьбе Каролюс был абсолютно беспомощен. Скорый на слово и дело, находчивый, изобретательный, он великолепно справлялся с ролью маленького короля, но всерьез его никто не принимал. Разодетый клоун, неунывающий шут — разве это противник для Ансельма? Тот лишь пожмет плечами и сделает по-своему.

Вернулись рыбаки, а с ними Леонардо и дон Тадеуш.

Гробовое молчание, нависшее над лагерем, было нарушено, а тут подоспели и проголодавшиеся кожевники, которые провели целый день у ручья.

Сообщение о предстоящем суде взбудоражило всех.

Франк, размахивая хлебным ножом Долфа, держал перед своей командой зажигательную речь. Петер подбивал рыбаков окружить шатер и возмутиться против страшных обвинений. Марике возвратилась в лагерь позже других вместе со сборщиками плодов и ягод, которые тащили корзины, полные даров леса. Первым ее побуждением было сразу броситься к Долфу, но отец Тадеуш удержал девочку.

— Обожди, — строго сказал он.

— Чего мне ждать? — кричала Марике. — Как они посмели обвинить Рудолфа? Господь покарает их.

— Господь покарает Николаса, — в страхе повторил Тадеуш.

Побледневшая Марике не сводила с него глаз.

— Как Николаса? — Голос ее срывался.

— Рудолфа обвиняют Николас и дон Ансельм, вечером они хотят доказать это.

Марике презрительно фыркнула.

— Ничего у них не выйдет. Какой же Рудолф еретик?

— Ах, Марике, ты же знаешь, что к нему можно придраться.

— Какое мне до этого дело! — воскликнула Марике, притопнув ногой. — Если они приговорят Рудолфа к сожжению, я умру с ним вместе.

— Помолимся, — дрожащим голосом взывал к ней дон Тадеуш.

— Не буду я молиться, я к Рудолфу хочу!

И Марике рванулась прочь.

Она принесла Долфу поесть и молча присела рядом.

Так пролетели два часа. За это время Леонардо обошел весь лагерь, выясняя настроение ребят. Они не знали, что и думать обо всей этой истории. Большинство, правда, склонялось к тому, что Рудолф с самого начала казался странным и что благочестия ему и впрямь недостает, но нельзя было не согласиться и с Леонардо, который напоминал детям о долге верности их господину, Рудолфу ван Амстелвеену. И все же от одного слова «еретик» они тряслись в страхе, пытаясь вообразить, на что способен приспешник дьявола…