До сих пор София не произнесла ни слова — ей еще не дали такой возможности. А за внешней расположенностью семьи к девушке я уже ощутил скрытую враждебность. Даже в разыгранной Магдой изящной сценке мне почудилась тонкая нотка недоброжелательности.

Откашлявшись, мистер Гэйтскилл произнес краткую осторожную речь:

— Позвольте мне поздравить вас, София. Вы стали чрезвычайно богатой женщиной. Хочу вас предостеречь от… э-э… совершения каких-либо неосмотрительных шагов. На текущие расходы я могу представить вам некоторую сумму наличными. Если вы пожелаете подробно обсудить положение ваших дел — всегда буду рад помочь вам советом. Вы сможете найти меня в отеле «Линколнз».

— Роджер… — упрямо начала Эдит де Хэвилэнд.

— Роджер, — перебил ее поверенный, — должен заботиться о себе сам. Он взрослый человек… э-э… пятидесяти четырех лет от роду, кажется. И Аристид Леонидис был совершенно прав, знаете ли. Роджер — не деловой человек и никогда таковым не будет. — Гэйтскилл взглянул на Софию: — Вы, конечно, еще можете спасти фирму по поставкам от банкротства, но не обольщайтесь надеждой, что Роджер сумеет успешно вести ее дела.

— Спасать фирму дяди Роджера я и не подумаю, — София впервые за все это время подола голос — и голос ее был решителен и деловит. — Это абсолютно бессмысленная затея.

Гэйтскилл исподлобья взглянул на девушку и незаметно улыбнулся. Потом попрощался со всеми и вышел.

Несколько мгновений в гостиной царило молчание, затем Филип медленно поднялся на ноги.

— Мне пора вернуться к работе, — сказал он. — Я и так потерял слишком много времени.

— Отец… — голос Софии прозвучал неуверенно, почти моляще.

Я почувствовал, что девушка чуть вздрогнула и слегка отшатнулась назад, когда отец устремил на нее холодный, враждебный взгляд.

— Извини, что не поздравляю тебя, — произнес он. — Но все это явилось для меня большим потрясением. Я никогда не мог даже предположить, что мой отец так унизит меня… в благодарность за мою искреннюю любовь и преданность… Да, любовь и преданность!

Впервые из-под маски ледяного спокойствия проступили человеческие черты.

— Боже мой! — воскликнул Филип. — Как? Как он мог так поступить со мной?! Он всегда был несправедлив ко мне — всегда!

— О нет, Филип, ты не должен так говорить, — вмешалась тетя Эдит. — Не расценивай завещание Аристида как очередное оскорбление в свой адрес. Это совсем не так! Просто когда люди старятся, они самым естественным образом тянутся к молодому поколению… Уверяю тебя, дело только в этом. И кроме того, у Аристида всегда было чрезвычайно острое деловое чутье. Он часто говорил: делить состояние нельзя…

— Он никогда не любил меня, — произнес Филип тихим охрипшим голосом. — Для него существовал один Роджер… И вот наконец… — Выражение крайней злобы исказило его прекрасные черты. — Наконец отец понял, что Роджер — глупец и неудачник, и лишил обожаемого первенца наследства.

— А как же я? — сказал Юстас.

До сих пор я едва обращал на него внимание, но успел заметить — мальчик дрожит всем телом, словно с трудом сдерживая сильнейшее волнение. Лицо Юстаса горело, в глазах стояли слезы, в срывающемся голосе слышались истерические нотки: — Это позор! Просто позор! Как смел дедушка так поступить со мной? Как он смел?! Я был его единственным внуком. Как он смел предпочесть мне Софию? Это подло, я ненавижу его! Ненавижу! И никогда в жизни не прощу ему этого. Отвратительный старый тиран!

Я желал его смерти. Я мечтал уехать из этого проклятого дома и жить независимо… А теперь я должен буду бегать на задних лапках перед Софией, выклянчивая подачки, и выглядеть полным идиотом. Лучше умереть…

Голос Юстаса сорвался, и мальчик опрометью бросился из комнаты.

Эдит де Хэвилэнд осуждающе поцокала языком и пробормотала:

— Никакой выдержки!

— А я прекрасно понимаю, что он чувствует сейчас! — воскликнула Магда.

— Я в этом не сомневаюсь, — ядовито заметила тетя Эдит.

— Бедняжка! Пойду утешу его.

— Но, Магда!.. — И мисс де Хэвилэнд поспешила за миссис Леонидис.

Их голоса стихли в отдалении. София продолжала смотреть молящим взглядом на отца, но тот уже взял себя в руки и был спокоен и враждебно-холоден.

— Ты прекрасно использовала свои возможности, София, — произнес Филип и вышел из гостиной.

— Какие жестокие слова! — воскликнул я. — София…

Девушка протянула руки ко мне, и я обнял ее.

— Тебе пришлось нелегко сегодня, милая.

— Я их хорошо понимаю, — сказала София.

— Этот старый черт, твой дедушка, не должен взваливать на тебя такое бремя.

София выпрямилась.

— Он верил: мне это по силам. Значит, действительно по силам. Только… жаль, что Юстас так обиделся.

— Он скоро отойдет.

— Ты думаешь? Он очень долго и очень болезненно все переживает. И мне страшно неприятно, что отец так уязвлен.

— Зато с твоей матерью все в порядке.

— Нет, она тоже не в восторге. Конечно, малоприятно выпрашивать у дочери деньги на постановку спектаклей. Вот увидишь, и глазом моргнуть не успеем, как она заведет разговор о постановке «Эдит Томпсон».

— И что ты ей ответишь? Ведь если ей это доставляет радость…

София высвободилась из моих объятий и вскинула голову:

— Я отвечу «нет»! Пьеска дрянная, и эта роль не для мамы. Финансировать «Эдит Томпсон» все равно что выбрасывать деньги на ветер.

Я тихо рассмеялся не в силах сдержаться.

— В чем дело? — подозрительно осведомилась София.

— Я начинаю понимать, почему дедушка оставил деньги именно тебе. Ты пошла в его породу, София.

Глава 21

Все это время я сожалел единственно о том, что при этих захватывающих событиях не присутствует Джозефина. Она получила бы колоссальное удовольствие от происходящего.

Девочка быстро шла на поправку, и ее возвращения из больницы ожидали со дня на день. Но тем не менее она все-таки опоздала к еще одному важному событию.

Как-то утром, когда мы с Софией и Брендой прогуливались в декоративном садике, к дому подъехала машина. Из нее вышли Тавернер и сержант Лэмб и поднялись по ступенькам в дом.

Бренда замерла на месте, не сводя испуганного взгляда с машины.

— Эти люди… — пролепетала она. — Они вернулись… А я думала, все уже позади… — Женщину била мелкая дрожь.

Бренда присоединилась к нам с Софией десятью минутами раньше. Зябко кутаясь в шиншилловую шубку, она сказала:

— Я просто сойду с ума, если не пройдусь немного по свежему воздуху. Только сунешься за ворота, как со всех сторон напрыгивают репортеры. Такое ощущение, что дом осажден. Сколько времени это может продолжаться?

София предположила, что репортерам скоро надоест сторожить дом, и добавила:

— Вы же можете выезжать в машине.

— Я же сказала, мне нужно пройтись по свежему воздуху, — раздраженно заметила Бренда и тут же резко поменяла тему разговора: — Вы увольняете Лоуренса Брауна, София. Почему?

— Юстас будет продолжать образование в университете. А Джозефина уезжает в Швейцарию.

— Но Лоуренс очень расстроен. Он чувствует, вы не доверяете ему.

София не ответила — и как раз в этот момент к дому подъехала машина Тавернера.

— Что им надо? — бормотала Бренда, мелко дрожа всем телом. — Зачем они приехали?

Я-то сразу догадался, зачем они приехали. Я не сообщал Софии о найденных письмах, но знал: они переданы главному прокурору.

Тавернер вышел из дома, пересек подъездную дорогу и направился через лужайку к нам. Бренда задрожала сильнее.

— Что ему надо? — нервно повторила она. — Что ему здесь надо?

Приблизившись к нам, Тавернер официальным тоном произнес несколько традиционных фраз:

— У меня есть ордер на ваш арест… Вы обвиняетесь в отравлении Аристида Леонидиса, имевшем место девятнадцатого сентября сего года. Должен предупредить: каждое произнесенное вами слово может использоваться на суде как свидетельство против вас.

И тут Бренда просто обезумела. Она завизжала. Она вцепилась в меня, истерически крича: