Шаповалов.

Он стоял на пороге — всё ещё в хирургическом костюме, всё ещё с усталым, осунувшимся лицом. Мешки под глазами стали ещё темнее, щёки впали ещё больше. Две недели в камере, бессонная ночь у смотрового окна — это было заметно.

Но на этом измученном лице сияла улыбка.

Широкая, открытая, почти мальчишеская. Улыбка человека, который только что увидел что-то невероятное. Что-то, во что верил — и что оправдало его веру.

— А я что говорил, Рустам? — он шагнул в операционную, его голос звенел от сдерживаемой радости. — Я же тебе говорил!

Он хлопнул Ахметова по плечу — дружески, по-товарищески.

— Ещё когда ты приехал, когда мы ждали начала операции. Ты спросил: «Этот молодой — он точно справится?» А я сказал: «Разумовский справится. Он лучший». Ты не поверил. Посмотрел на меня, как на сумасшедшего. А я — знал.

Ахметов усмехнулся.

— Ты говорил «он лучший». Я думал — преувеличиваешь. Наставники всегда преувеличивают достоинства своих учеников. Это нормально. Это… отеческая слепота.

— Не в этом случае.

Шаповалов повернулся ко мне.

И его взгляд изменился.

Стал теплее. Мягче. Глубже. В нём было что-то, что я видел редко — не у Шаповалова конкретно, а вообще у кого-либо. Что-то, что нечасто увидишь в мире медицины, где все слишком заняты, слишком уставшие, слишком выгоревшие для настоящих эмоций.

Гордость.

Настоящая, неподдельная, чистая гордость наставника за ученика.

Гордость отца за сына, которым он не был по крови — но стал по духу.

— Молодец, Илья, — сказал он просто. Тихо. Без пафоса, без громких слов. — Просто… молодец.

Два слова.

Всего два слова.

Но они ударили меня сильнее, чем все комплименты Ахметова. Сильнее, чем любые награды, звания, почести. Потому что это был Шаповалов. Человек, который поверил в меня, когда я был никем — странным молодым лекарем с непонятными знаниями. Который защищал меня, когда вся больница была против. Который учил меня, направлял, поддерживал.

Который только что вышел из тюрьмы. Который потерял две недели жизни из-за ложных обвинений. И первое, что он увидел на свободе — как его ученик делает невозможное.

— Спасибо, Игорь Степанович, — мой голос был хриплым. Пришлось откашляться.

Он понял без слов. Кивнул.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был непривычно тихим. Почти нежным. — Ты чего? У тебя глаза мокрые. Ты плачешь, что ли?

Я моргнул. Незаметно провёл пальцами по лицу.

Сухо. Показалось. Вечно он со своими шуточками.

Просто усталость.

Просто четыре с половиной часа напряжения, которые наконец-то отпустили.

Ординаторская.

Час спустя.

Серое ноябрьское утро вползало в окно, разгоняя остатки ночной темноты. За стеклом — свинцовое небо, голые деревья, мокрый асфальт. Типичное муромское утро в конце года. Ни снега, ни солнца — только серость и сырость.

Я сидел на продавленном диване в углу ординаторской. Том самом диване, на котором спал, когда оставался на ночные дежурства. Который помнил мою спину, мои бессонные ночи, мои редкие часы отдыха между пациентами.

В руках — стаканчик с кофе из автомата в коридоре.

Кофе был отвратительным. Горьким, водянистым, с привкусом пластика и машинного масла. Жижа, которую можно называть кофе только из большой любви к эвфемизмам. В прошлой жизни я бы такое вылил в раковину. В этой — пил, потому что другого не было.

Кофеин — это кофеин. Молекуле всё равно, в какой отраве она растворена.

За стенами ординаторской просыпалась больница. Хлопали двери, звучали голоса, гремели каталки. Начиналась дневная смена. Медсёстры менялись на постах, врачи выходили на обходы, пациенты просыпались в своих палатах.

Обычное утро.

Обычный день.

А я сидел и пытался осознать, что произошло за последние сутки.

Арсений. Гимнаст, двадцать два года, вся жизнь впереди. Хорея, которую мы приняли за ревматическую. Тромбозы, которые мы приняли за эмболии при эндокардите. Синяя нога, которая должна была закончиться ампутацией.

А закончилась — победой.

Я допил кофе. Скомкал стаканчик, бросил в мусорку.

Достал телефон.

Первая мысль — поделиться. Рассказать кому-то близкому о том, что произошло. О том, как мы вытащили парня с того света. Как спасли ему ногу. Как сделали то, что все считали невозможным.

Вероника.

Её имя всплыло в голове само собой. Конечно. Кому ещё?

Я открыл контакты. Нашёл её номер. Нажал вызов.

Телефон прижался к уху. Холодный пластик, знакомый вес.

Гудки.

Длинные, равнодушные, механические. Один. Два. Три.

Я представлял, как где-то в городе — в нашем доме, в её старой квартире, где угодно — звонит её телефон. Вибрирует на столе или в кармане. Высвечивает моё имя на экране.

Четыре. Пять. Шесть.

Она видит. Она точно видит. Но не берёт.

«Абонент не отвечает. Пожалуйста, перезвоните позднее или оставьте голосовое сообщение после сигнала».

Я сбросил вызов.

Открыл мессенджер. Наши последние сообщения — вчерашние, односторонние. Я писал, она не отвечала.

Новое сообщение.

«Всё прошло успешно. Парень будет жить. Спасли и его, и ногу. Как ты? Позвони, пожалуйста».

Отправить.

Сообщение ушло. Две серые галочки появились рядом с текстом.

Доставлено.

Я смотрел на экран.

Ждал.

Минута. Серые галочки. Доставлено, не прочитано.

Две минуты. Без изменений.

Пять минут. Экран потух, я снова его разбудил. Галочки по-прежнему серые.

Доставлено, не прочитано.

Она не открывала. Даже не смотрела на телефон. Или смотрела — и сознательно игнорировала.

Радость от победы — та тёплая, светлая радость, которая грела меня последний час — начала меркнуть. Как костёр, в который перестали подбрасывать дрова. Сначала огонь стал ниже, потом остались только угли, потом — пепел.

На её место приползла знакомая тревога. Холодная, липкая, назойливая. Как туман, который заползает в комнату через открытое окно.

Даже такая новость не заставила её ответить.

Даже это.

Мы спасли человека, Ника. Молодого парня, у которого вся жизнь впереди. Сделали невозможное. А ты… ты даже не прочитала сообщение.

Что происходит?

Что, чёрт возьми, происходит?

Я отложил телефон. Потёр лицо ладонями. Жёсткая щетина царапала кожу — давно не брился, сутки минимум.

Ладно.

Попробуем с другой стороны.

Я снова взял телефон. Нашёл контакт Серебряного.

Он — человек, который знал о магии больше, чем кто-либо в империи. Который помогал мне разбираться в астральных делах.

И который не отвечал на звонки уже второй день.

Я нажал вызов.

Гудки.

Те же длинные, равнодушные, бездушные гудки. Как автоответчик. Как стена. Как закрытая дверь.

Один. Два. Три. Четыре…

«Абонент не отвечает».

— Чёрт! — я едва не швырнул телефон в стену. Удержался в последний момент — телефоны в этом мире стоили денег, а я не настолько богат, чтобы разбрасываться техникой. — Что с ним такое⁈ Не мог же он просто испариться!

— Двуногий, — Фырк сидел на спинке дивана, болтая задними лапками. Его хвост подёргивался, как у кошки, наблюдающей за птицей за окном. — Ты уже второй день пытаешься до него дозвониться. С тем же результатом. Может, намёк понять?

— Какой намёк?

— Ну, что он не хочет с тобой разговаривать. Или не может. Может, он в отпуске? Уехал на воды, лечить нервы?

— Серебряный не ездит на воды.

— Тогда в запое? Аристократы же пьют, я слышал.

— Серебряный не пьёт. Я думаю.

— Тогда может, работа такая, что телефон не берёт? Секретная миссия, государственная тайна, всё такое?

Я задумался.

Возможно. Серебряный — человек с связями в самых разных кругах. Имперская безопасность, придворные интриги, магические круги. У него могло быть срочное дело, требующее полного погружения. Что-то, что не позволяет отвлекаться на звонки.

Но три дня?