Пип… пип-пип…

Допплеровский датчик.

Я замер. Все замерли. Смотрели на монитор. На прямую линию, которая была прямой последний час.

На ней появилась волна.

Едва заметная. Робкая. Как первый росток, пробивающийся сквозь асфальт. Как первый луч солнца после долгой ночи.

— Есть… — Славик прошептал так тихо, что я едва услышал. — Пошло…

— Пошло! — Ахметов наклонился к монитору, его глаза расширились. — Кровоток появляется! Тромб растворяется!

Пип-пип-пип…

Звук становился громче. Ритмичнее. Увереннее.

Пульсовая волна на мониторе росла — с каждым ударом сердца, с каждой секундой. Сначала — едва заметный холмик на прямой линии. Потом — отчётливый пик. Потом — полноценная волна.

Я смотрел на ногу Арсения. И видел чудо.

Медленно, постепенно, как рассвет после долгой ночи — цвет менялся. Мертвенно-синяя кожа становилась серой. Серая — бледной. Бледная… Розовой.

Жизнь возвращалась.

Кровь снова текла по сосудам, неся кислород к тканям, которые уже начали умирать. Каждый капилляр, каждая клетка получала то, чего была лишена часами.

— Сатурация на стопе? — мой голос был хриплым от напряжения.

— Восемьдесят пять… — Артём смотрел на монитор пульсоксиметра. — Девяносто… девяносто четыре… девяносто восемь! Норма!

— Температура?

Славик приложил руку к стопе.

— Тёплая! Тёплая, Илья! Она теплеет!

Ахметов откинулся назад. На его лице — обычно суровом, непроницаемом — расплылась улыбка. Широкая, искренняя, почти мальчишеская.

— Получилось, — сказал он. — Чёрт возьми, получилось.

— Двуногий! — Фырк буквально плясал у меня на плече. — Тромб распался! Я вижу — кровь течёт свободно! Ты сделал это!

Главная опасность уже позади.

Можно выдохнуть.

Операционная медленно возвращалась к нормальной жизни. Как комната после вечеринки — ещё хранила следы безумия, но уже начинала приобретать обычный вид.

Славик и операционная сестра ушивали рану на бедре Арсения — слой за слоем, стежок за стежком. Монотонная, рутинная работа, не требующая моего участия. Подкожная клетчатка, фасция, кожа. Атравматические швы, косметический шов на поверхности. Через полгода останется только тонкий белый шрам — напоминание о ночи, когда он чуть не потерял ногу.

Артём сидел на табурете у изголовья операционного стола, привалившись спиной к стене. Его лицо под съехавшей маской было красным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Он вытирал пот со лба тыльной стороной ладони — снова и снова, хотя пот уже не тёк.

Привычка. Нервная привычка, которая появляется после многочасового напряжения.

— Артём, — позвал я. — Ты как?

Он поднял на меня мутный взгляд.

— Жить буду, — его голос был хриплым, севшим. — Хотя сейчас не уверен, что хочу. Сколько мы тут простояли?

— Четыре с половиной часа.

— Твою мать… — он покачал головой. — Казалось — сутки.

Мониторы пищали ровно, спокойно, умиротворяюще. Синусовый ритм, шестьдесят восемь ударов в минуту. Давление сто двенадцать на семьдесят. Сатурация девяносто девять. Идеальные показатели. Показатели человека, который только что вернулся с того света.

Арсений спал. Артём дал ему седативные сразу после завершения основной части операции — парень заслужил отдых. Его лицо было спокойным, расслабленным. Никаких хореических подёргиваний, никакой гримасы боли. Просто спящий молодой человек.

С двумя ногами.

Я стоял у стены, привалившись к ней плечом. Холодный кафель приятно холодил спину сквозь мокрую от пота хирургическую рубашку. Ноги гудели — тупая, ноющая боль в икрах и бёдрах, как после марафона. Спина — как будто по ней прошлись катком. Глаза — в них насыпали песка, а потом добавили ещё.

Усталость накатывала волнами. Хотелось сесть прямо здесь, на полу, и закрыть глаза. Хотя бы на минуту.

Ахметов медленно стянул перчатки.

Я наблюдал за ним — за этим простым, обыденным жестом, который он наверняка делал тысячи раз. Одну перчатку — вывернуть наизнанку, снимая с руки. Вторую — свернуть в комок вместе с первой. Бросить в контейнер для медицинских отходов.

Потом он снял маску. Обнажил усталое лицо с глубокими морщинами вокруг глаз, с двухдневной щетиной на подбородке. Провёл ладонью по лицу — сверху вниз, как будто пытался стереть усталость.

Потом повернулся ко мне.

И протянул руку.

Я посмотрел на неё.

Крепкая, жилистая рука хирурга. Короткие ногти, мозоли на пальцах от инструментов, едва заметный шрам на костяшке — след какой-то давней травмы. Рука человека, который двадцать лет держал скальпели, зажимы, катетеры. Который час назад был готов ампутировать ногу моему пациенту. Который спорил со мной, кричал, называл сумасшедшим.

И который теперь стоял передо мной с протянутой рукой.

Я пожал её.

Рукопожатие было крепким, сухим, искренним. Не формальное, не дежурное. Рукопожатие человека, который признаёт равного.

— Разумовский, — голос Ахметова был хриплым от усталости и долгого молчания. Но в нём звучало что-то ещё. Что-то, что я не сразу распознал. — Я двадцать лет в сосудистой хирургии. Двадцать лет. Тысячи операций.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Аневризмы аорты — зашивал. Расслоения — оперировал. Окклюзии, травмы, эмболии, разрывы — всё видел. Пациентов, которых привозили без пульса на конечностях — ставил на ноги. Пациентов, которых все списали — вытаскивал.

Ещё одна пауза.

— Но такого — никогда.

Его тёмные глаза смотрели прямо в мои. Без вызова, без скептицизма, которые я видел там несколько часов назад. С чем-то совсем другим.

— Это была не операция, — продолжил он. — Это было… искусство. Не побоюсь этого слова. Ты взял безнадёжную ситуацию — а я был уверен, что парень потеряет ногу — и превратил её в победу. Изолированная регионарная перфузия в экстренных условиях. Посреди ночи. С минимумом оборудования. Без подготовки, без специальной команды, без ничего.

Он покачал головой.

— Я бы не рискнул. Честно. Я бы даже не подумал об этом. А ты — сделал.

Я пожал плечами. Не из ложной скромности — просто усталость была такой, что слова давались с трудом.

— Мы просто сделали свою работу, Мастер. Вы, я, Артём, Славик. Все вместе. Команда.

Ахметов снова покачал головой. Медленно, как человек, который хочет донести важную мысль.

— Нет. Слушай меня, Разумовский. Я делал свою работу. То, чему меня учили в ординатуре. То, что я делал сотни раз. Канюляция, перфузия, контроль кровотока — это техника. Ремесло. Руками помню, могу делать с закрытыми глазами.

Он ткнул пальцем мне в грудь.

— А ты создал новую работу. Придумал решение там, где его не было. Увидел путь там, где я видел только тупик и ампутационную пилу. Это — талант. Редкий талант, который не преподают в институтах.

Он отпустил мою руку.

— Это был, без сомнения, самый сложный и самый выдающийся случай в моей практике. За все двадцать лет. Работать с тобой было честью.

Я молчал.

Не знал, что ответить.

В прошлой жизни я слышал много комплиментов от коллег. Дежурные «хорошая работа», «молодец», «справился». Слова, которые говорят, потому что так принято. Потому что неловко молчать после успешной операции. Социальная смазка, не более.

Но это было другое.

В голосе Ахметова не было ни капли лести. Ни тени формальности. Только чистое, неразбавленное профессиональное уважение. Уважение мастера к мастеру. Признание равного.

И это… это было ценно.

Это было очень ценно.

— Спасибо, Рустам Ильич, — сказал я наконец. — Но без вашей работы ничего бы не получилось. Канюляция, контроль перфузии, ушивание сосудов — это ваших рук дело. Буквально.

— Техника, — он махнул рукой, отметая аргумент. — Техника — это ремесло. Руки помнят, делают сами. А вот увидеть целое, понять причину, найти выход из невозможной ситуации — это другое. Это дар.

Дверь операционной открылась с тихим шипением.