— Наконец-то, — проговорил фабрикант тихо. — Наконец-то хоть кто-то внятно объяснил. Два года хожу по врачам, и впервые мне не говорят «похудейте».

Шаповалов молчал.

Он смотрел на Семёна, и Семён выдержал этот взгляд, хотя колени его подрагивали под планшетом и сердце колотилось где-то в районе горла.

Взгляд Игоря Степановича был долгим, оценивающим, и в нём не было ни обиды на то, что младший поправил старшего лекаря при пациенте. Ни раздражения, ни снисходительности.

В нём было что-то другое, и Семён не сразу нашёл слово, а когда нашёл — удивился. Гордость. Тихая, сдержанная, привычно спрятанная за профессиональной невозмутимостью, но гордость.

— Оформляйте направления, коллега Величко, — произнёс Шаповалов, и уголок его губ дрогнул, обозначив улыбку, которой он не позволил развернуться полностью. — Развёрнутый анализ крови, эритропоэтин, коагулограмма. И запишите на повторный приём через два дня, когда будут результаты.

Коллега. Не «Семён». Не «подмастерье Величко». Коллега.

Семён кивнул, опустил глаза к планшету и начал оформлять направления, и пальцы его стучали по экрану быстро и уверенно, и он старался не улыбаться, потому что улыбаться при пациенте было непрофессионально.

Овчинников слез с кушетки, застёгивая рубашку. Жена уже заглядывала в дверь, и секретарь топтался в коридоре с папкой наготове.

— Молодой человек, — фабрикант остановился перед Семёном и посмотрел на него сверху вниз, и в его маленьких, окружённых складками глазах было уважение. — Как вас зовут?

— Величко. Семён Величко, подмастерье.

— Запомню, — Овчинников кивнул веско и вышел.

Дверь закрылась. Шаповалов, оставшись с Семёном наедине, допил остывший чай из кружки, которую принёс с собой, и поставил её на край стола.

— Откуда? — спросил он коротко.

— Простите?

— Аквагенный зуд. Откуда ты знал, что нужно спросить именно об этом?

Семён замер. На подоконнике Шипа прекратила умываться и навострила уши, глядя на него немигающими зелёными глазами. В её взгляде читалось ироничное любопытство: ну, давай, мальчик, посмотрим, как ты выкрутишься.

— Лекция Ильи, — ответил Семён, и это была правда, пусть и не вся. — Третья неделя ординатуры. Редкие гематологические заболевания. Он рисовал схему на доске и говорил, что полицитемию пропускают в девяноста процентах случаев, потому что все смотрят на сердце и забывают посмотреть на кровь. Аквагенный зуд — ключ, который лежит на поверхности, но никто не спрашивает.

Шаповалов кивнул. Медленно, задумчиво, и Семён понял, что ответ его устроил.

Не потому, что был исчерпывающим, а потому, что был правдоподобным, и потому, что Игорь Степанович знал Разумовского достаточно хорошо, чтобы поверить: да, Илья мог научить ординатора вещам, которые опытный хирург мог упустить.

— Хорошая работа, Семён, — сказал Шаповалов просто и вышел из кабинета, унося с собой пустую кружку.

Семён остался один. Дверь закрылась, и тишина смотрового кабинета обняла его, как тёплое одеяло.

— Ну вот, — голос Шипы прозвучал в его голове, и в нём было самодовольство целого прайда львиц. — Скажи спасибо, что я выбрала тебя якорем, мальчик. Без меня ты бы промолчал, толстяк уехал бы с диагнозом «ожирение», и через год у него тромбоз, инсульт и гроб с музыкой.

Она спрыгнула с подоконника и прошлась по столу, грациозно обходя стопку бланков.

— Только не зазнавайся, — добавила она, садясь на край планшета и глядя на него снизу вверх. — Это был лёгкий случай. Подожди, пока я покажу тебе что-нибудь по-настоящему сложное.

Семён посмотрел на неё. На синюю кошку с зелёными глазами, которая сидела на его рабочем планшете и разговаривала с ним голосом в голове, и которой, строго говоря, здесь не существовало.

— Спасибо, — сказал он тихо, одними губами.

Шипа моргнула.

И она снова начала вылизывать лапу.

Лондон.

Тонико-клонические судороги. Самая страшная картина, которую может увидеть лекарь у постели.

Всё тело лорда Кромвеля напряглось, мышцы окаменели, спина выгнулась дугой так, что затылок и пятки оставались на матрасе, а всё остальное поднялось над кроватью, и суставы затрещали от нечеловеческого напряжения.

Тоническая фаза — три секунды застывшего ужаса, и сразу за ней клоническая, ритмичные, жестокие судороги, которые сотрясали его с такой силой, что койка поехала по полу, скрежеща колёсиками по линолеуму.

Мой Сонар. Неужели он стал детонатором? Я тронул эту дрянь, и после этого она взорвалась. И теперь пациент умирает, и времени на рефлексию нет, потому что каждая секунда судорожного припадка — это нейроны, которые гибнут тысячами, и кислородное голодание мозга, и разрушение тканей.

Толстый катетер, подключённый к яремной вене, натянулся. Тело лорда дёрнулось в очередной конвульсии, голова мотнулась вбок, и катетер, рассчитанный на неподвижного пациента в медикаментозном сне, не выдержал рывка.

Фиксирующий пластырь оторвался от кожи, и трубка вышла из вены с влажным, чавкающим звуком, от которого у меня свело зубы.

Кровь. Тёмная, венозная, густая.

Она ударила из разорванного отверстия в яремной вене пульсирующей струёй, заливая белоснежную наволочку, подушку, простыню. Брызги попали мне на рубашку, на руки, на лицо.

Аппарат гемодиализа взвыл.

Пронзительная сирена — падение давления в артериальном контуре, разгерметизация системы. Красный индикатор замигал с бешеной частотой, и экран залило алым предупреждением: «CIRCUIT PRESSURE FAILURE. EMERGENCY STOP.» И ничего хорошего эта надпись не значила.

Кардиомонитор подхватил.

Зубцы на экране сломались, превратившись из аккуратных комплексов в хаотичную, рваную линию с широкими пиками и провалами.

Желудочковая тахикардия — сердце лорда Кромвеля потеряло нормальный ритм и колотилось вразнос, на ста девяноста ударах в минуту, выбрасывая кровь из разорванной вены с каждым сокращением.

Два аларма одновременно. Диализная сирена — резкая, прерывистая. Кардиомонитор — протяжный, непрерывный. Вместе они создавали звуковой ад, от которого сжимались зубы и кровь стучала в висках.

За моей спиной Ордынская охнула. Артур Пендлтон, прижавшийся к стене, издал сдавленный горловой звук и побелел, как его хирургическая шапочка.

А в моей голове, перекрывая сирены, перекрывая панику, перекрывая всё, включился единственный голос, который имел значение.

Мой собственный. И он орал —

Работай!

Шестьдесят секунд. Может, меньше.

Именно столько времени у нас было до того, как дублированный аларм приведёт сюда охрану Ордена. Шестьдесят секунд, в течение которых мне нужно было остановить судороги, закрыть кровотечение, заткнуть обе сирены и уничтожить следы нашего присутствия.

Шестьдесят секунд, каждая из которых стоила примерно как год моей жизни.

— Боже мой! — Артур отшатнулся от койки, и ноги его подкосились, и он схватился за голову обеими руками, вцепившись пальцами в хирургическую шапочку. — Сирена дублируется на центральном посту! Стражи Ордена будут здесь через минуту! Нам конец, нам всем конец!

Его голос сорвался на крик. Паника. Она выжигает мышление и оставляет после себя только рефлексы, а рефлексы у неподготовленного человека в экстремальной ситуации работают против него.

Я шагнул к нему и ударил ладонью по плечу. Коротко, резко, без замаха, чтобы он переключился.

— К пульту! — рявкнул я ему в лицо, перекрикивая сирену. — Отключай аларм, вводи пароли, живо! Ты единственный, кто знает коды этой машины!

Артур вздрогнул, моргнул, и что-то в его взгляде переключилось. Истерика ушла, осталась бледность и трясущиеся руки, но он уже двигался, уже бежал к пульту диализного аппарата, и пальцы его, дрожащие и мокрые от пота, потянулись к клавиатуре.

Я развернулся к Ордынской.

Она стояла у двери, прижимая чемоданчик к груди, и лицо у неё было белым, абсолютно белым, без единой кровинки, и глаза были огромными и чёрными от расширившихся зрачков.