Тарасов нахмурился и вынул изо рта обломок грифеля, который машинально жевал по инерции. Коровин замер с термосом в руке. Семён приподнялся из кресла.

Штальберг ударил кулаком по дверному косяку. Костяшки побелели, и Семён заметил, что рука барона дрожит — мелко, но заметно.

— Я жду! — рявкнул он, и в его голосе зазвенела нота, балансирующая на грани между яростью и отчаянием. — Время идёт! У меня нет времени на ваши переглядки!

Секунда молчания. Две.

Александра Зиновьева сглотнула. Поставила кружку на стол. Встала. Поправила очки на переносице привычным жестом указательного пальца и сделала шаг вперёд.

— Смотря в чём, — сказала она спокойным голосом. И Семён подумал, что именно за это он уважает Зиновьеву больше всего: за способность сохранять клиническую невозмутимость в любой ситуации, даже когда перед ней стоит инвестор клиники с лицом человека, увидевшего конец света. — Если речь о диагностике, то, в отсутствие Ильи Григорьевича, я. А в чём, собственно, де…

Она не договорила.

Штальберг в два шага преодолел расстояние между дверью и столом, схватил Зиновьеву за запястье и дёрнул к себе. Рывок был резким, грубым, и Зиновьева охнула от неожиданности. Её пальцы, которые секунду назад лежали на столе рядом с кружкой, оказались в железной хватке человека, который явно не контролировал собственную силу.

Это было настолько немыслимо, что у Семёна ушло несколько секунд на осознание увиденного. Тарасов шагнул вперёд, его лицо потемнело, и по скулам заходили желваки, но Штальберг уже тащил Зиновьеву к двери.

— Пошли! — бросил он, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась за ними с таким же грохотом, с каким открылась. Удар рамы о косяк, дрожь стен, и тишина.

Тарасов, Семён и Коровин остались посреди ординаторской.

Три человека, три выражения лица, одна и та же мысль: что, чёрт возьми, только что произошло?

Коровин медленно поставил термос на подоконник, прямо рядом с Шипой, которую не видел.

— Допили кофе? — спросил он невозмутимо. — Тогда, думаю, пойдёмте. Что-то мне подсказывает, что нас тоже позовут.

Муром. Диагностический центр

Они бежали по коридору вчетвером.

Впереди — Штальберг, волочивший за собой Зиновьеву с такой скоростью, что её белый халат раздувался за спиной, как парус. За ними — Тарасов. Замыкали Коровин, который не бежал, а шёл быстрым, размеренным шагом человека, экономящего силы для дела, и Семён, стараясь не отставать.

Штальберг свернул к лестнице, перемахнул через два пролёта и влетел в коридор ВИП-блока на третьем этаже, едва не сбив медсестру с подносом. Распахнул дверь палаты номер семь и втолкнул Зиновьеву внутрь.

Палата была большой, светлой, с панорамным окном и дорогой мебелью, которую Штальберг лично заказывал из Германии. Но сейчас вся эта роскошь существовала где-то на периферии восприятия, потому что внимание каждого, кто переступал порог, мгновенно приковывалось к кровати.

На кровати билась в конвульсиях молодая женщина.

Девушка, если точнее. Лет двадцати пяти, не больше. Тёмные волосы разметались по подушке, тонкие пальцы скребли простыню, и всё её тело выгибалось дугой с ритмичностью, которая не имела ничего общего с эпилептическим припадком.

Судороги шли волнами. От ног к голове, от головы к ногам, словно под кожей перекатывалось что-то живое.

— Она просто пила чай! — Штальберг стоял у стены, вцепившись обеими руками в спинку стула, побелевший, с дрожащими губами. — Сидела, пила чай, разговаривала, улыбалась! А потом уронила чашку и упала! Прямо на моих глазах! Елизавета! Лиза!

Он дёрнулся к кровати, но Тарасов уже был рядом и жёстко перехватил его за плечо.

— Барон, отойдите. Дайте нам работать.

Зиновьева не стала ждать повторного приглашения. Она уже была у кровати, склонившись над пациенткой, и её руки двигались по телу, считывая информацию.

— Пульс сто сорок, нитевидный, — она прижала пальцы к сонной артерии. — Дыхание поверхностное, тридцать два в минуту. Зрачки… — она оттянула веко и посветила фонариком. — Зрачки средние, реакция на свет вялая, симметричная. Сознание отсутствует.

Потом она коснулась кожи на предплечье пациентки и замерла.

— Глеб, — позвала она тихо. — Потрогай.

Тарасов протянул руку и положил ладонь на запястье девушки. Его лицо изменилось мгновенно — брови сдвинулись, между ними залегла глубокая складка.

— Ледяная, — сказал он. — Кожа ледяная. Как у… — он не договорил, но все поняли, что он имел в виду.

Зиновьева уже вставила ушной термометр. Посмотрела на дисплей. Посмотрела ещё раз. Вытащила, протёрла, вставила снова.

— Температура тела — сорок один и две десятых, — произнесла она, и в её голосе впервые за это утро прозвучало что-то, похожее на растерянность. — Периферическая вазоконстрикция такого масштаба… Я такого не видела.

— Саша, — Тарасов стоял у изголовья и смотрел на шею пациентки. — Посмотри сюда.

Зиновьева подошла и наклонилась.

По коже на шее девушки, от подбородка к ключицам, расползалась сетка. Тёмная, почти чёрная, состоящая из тонких линий, которые ветвились и множились на глазах, как трещины на замёрзшем стекле.

Линии шли вдоль поверхностных вен, повторяя их рисунок, но не совпадая с ним полностью — как будто под кожей прорастала чужеродная сосудистая система, паутинная, хищная. Сетка расползалась: когда Семён вбежал в палату, она занимала только шею, а теперь уже выползла на плечи и спускалась по рукам.

— Это не петехии, — Зиновьева присела и рассмотрела сетку вблизи, почти уткнувшись носом в кожу пациентки. — Не геморрагическая сыпь. Это что-то… под кожей. В мелких сосудах. Или вдоль них.

— Захар Петрович, — Тарасов обернулся к Коровину. — Кровь. Срочно.

Коровин уже доставал из дежурной укладки вакуумные пробирки и жгут. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами руки двигались с точностью и скоростью, выработанной за сорок с лишним лет практики. Жгут, пальпация вены, игла, кровь.

Тёмная, густая кровь потекла в пробирку.

Коровин вытащил иглу, прижал ватку, аккуратно перевернул пробирку два раза для перемешивания с антикоагулянтом — и замер.

— Ребятки, — сказал он тихо. — Посмотрите-ка на это.

Они посмотрели.

В пробирке кровь расслаивалась. Прямо на их глазах, за считанные секунды, без центрифуги, без какого-либо внешнего воздействия. Верхний слой — прозрачная желтоватая плазма, нормальная, чистая. А внизу, на дне пробирки, оседал чёрный, густой, маслянистый осадок, похожий на мазут. Он поблёскивал в свете ламп тяжёлым, нефтяным блеском, и граница между ним и плазмой была чёткой, как линия горизонта.

Кровь человека не может расслоиться в пробирке за десять секунд. Этого не бывает. Это противоречит всему, чему их учили, всему, что они знали, всему, что было написано в учебниках по гематологии.

Тишина в палате стала осязаемой.

— Геморрагическая лихорадка? — Зиновьева произнесла это без уверенности, скорее проверяя гипотезу вслух. — Эбола? Марбург?

— Нет инъекции склер, — возразил Тарасов. — Нет кровоточивости слизистых. Нет петехиальной сыпи. Это не геморрагическая лихорадка.

— ДВС-синдром?

— При ДВС кровь не расслаивается в пробирке. Она либо свёртывается, либо не свёртывается. Но не это.

— Острая порфирия? Тёмная моча, абдоминальные боли, нейропсихические расстройства…

— Порфирия не даёт чёрного осадка в крови, — Тарасов мотнул головой. — И не расползается паутиной по коже. Саша, это не порфирия. Это вообще ни на что не похоже.

Зиновьева сняла очки, протёрла стёкла полой халата и надела обратно. Она делала это, когда думала. Когда перебирала в голове дифференциальный ряд, отбрасывая одну гипотезу за другой, как хирург отбрасывает заражённые ткани.

— Адреналин, — скомандовала она. — Внутривенно, один к десяти тысячам, медленно. Преднизолон, девяносто миллиграммов, струйно. Физраствор в обе вены, максимальная скорость. Если это шок неясной этиологии, мы хотя бы стабилизируем гемодинамику, пока думаем.