Усов, как и двадцать лет назад, продавал своих за звонкую монету.

Воронцов захлопнул последнюю папку и откинулся на спинку кресла.

Доказательств более чем достаточно. Вопрос в том, что с ними делать…

Он поднял трубку зашифрованного проводного телефона и набрал номер приёмной императора.

— Говорит полковник Воронцов, код доступа «Вереск». Мне нужна срочная аудиенция с Его Величеством.

— Его императорское Величество изволил временно переехать в Александровский дворец. Подождите, полковник, я соединю, — ответил секретарь.

Российская империя, Царское село, Александровский дворец

Пётр Алексеевич встретил Воронцова в парке, что окружал дворец. Отпустил охрану, и полковник с императором не спеша прогуливались по ухоженным дорожкам.

Пётр Алексеевич выслушал доклад молча, не перебивая.

Воронцов сухо передал ему все детали. Факты, даты, имена. Никаких эмоций, никаких оценок — только информация.

Когда полковник закончил, император тяжело вздохнул и посмотрел на ясное, в кои-то веки, небо.

— Значит, Усов все эти годы был предателем, — произнёс он.

— Так точно, Ваше императорское Величество. Сколько людей погибло из-за него — сложно подсчитать. Сотни, возможно, тысячи, — ответил Юрий Михайлович.

Они с императором подошли к пруду. Утки увидели их ещё издалека и быстро подплыли к берегу, ожидая угощения.

Пётр Алексеевич достал из кармана бумажный пакетик с ячменем и бросил птицам щедрую горсть. Бесстрастно понаблюдал за тем, как они едят, и снова тяжело вздохнул.

— Знаете, Юрий Михайлович, было бы гораздо проще казнить этого Лаврова и скрыть преступления Усова. Генерал мёртв и больше уже никого не предаст. А скандал ударит по репутации всех имперских офицеров. Люди начнут спрашивать: если генерал оказался предателем — как можно вообще доверять нашей армии? — император бросил уткам ещё горсть.

Воронцов молчал, ожидая продолжения.

— Лавров застрелил уважаемого человека перед десятками свидетелей. Закон требует казни. Всё просто, всё понятно.

— Вы правы, Ваше императорское Величество. Но, если мы так поступим — это дискредитирует графа Сереброва, — осторожно произнёс Воронцов.

— Что вы имеете в виду? — Пётр Алексеевич обернулся.

— Лавров — верный боец Сереброва. Он участвовал в войне, помогал ему в разных неофициальных делах, а теперь вот дослужился до телохранителя. Если мы казним его без суда и следствия — граф воспримет это как личное оскорбление. Более того — как предательство с нашей стороны.

— И какие у этого могут быть последствия?

— Министерству обороны придётся разорвать контракт на «Бойца». Нельзя же сотрудничать с человеком, чей охранник оказался убийцей. Это и финансовые потери, и репутационный ущерб — куда больший, чем от правды об Усове, — ответил полковник.

Пётр Алексеевич нахмурился.

— Продолжайте.

— К тому же я уверен, что Серебров не остановится. Он продолжит бороться за справедливость. У него есть ресурсы, связи, упорство. Рано или поздно правда об Усове всё равно выйдет наружу. И когда люди узнают, что мы покрывали предателя и казнили того, кто мстил за погибших товарищей… Сами понимаете, общество не одобрит.

— Вы высокого мнения о Сереброве, — хмыкнул император.

— Я видел его в деле, государь. Он не из тех, кто сдаётся. Кроме того, Серебров приносит пользу стране. А ещё я знаю, что его уже полгода зазывают на международный симпозиум целителей в Женеву. Европейские целители очень заинтересованы в сотрудничестве с ним.

— К чему вы ведёте?

— К тому, что мы можем не просто лишиться такого человека — мы можем своими руками отдать его другой стране. Стране, которая будет более лояльна к нему, чем мы. Хорошие целители ценятся везде, Ваше Величество, — произнёс полковник.

Император высыпал остатки ячменя в воду, а затем отошёл в сторону и сел на скамейку в тени. Воронцов последовал за ним и сел рядом, но на положенное расстояние. А затем продолжил:

— Юрий заботится о своих людях. Дорожит ими. Богдан Лавров закрыл графа собственным телом во время покушения. Едва не погиб, спасая его. Если мы казним такого человека — Серебров никогда этого не простит. И я бы не советовал делать из него врага.

Воцарилось долгое молчание. Император смотрел на Воронцова, обдумывая услышанное.

— Вы понимаете, что предлагаете? Публично признать, что генерал имперской армии был предателем. Это удар по всей системе!

— Понимаю. Но альтернатива не лучше, — развёл руками Юрий Михайлович.

Пётр Алексеевич откинулся на спинку скамейки. Поправил воротник рубашки и посмотрел на родовой перстень.

— Знаете, мой отец говорил, что правда — лучшее лекарство. Даже если она горькая.

— Позволю себе заметить, что не всегда это так. Но в нашем случае лучше поступить по справедливости, — заметил полковник.

Император опустил руку и повернулся к Воронцову.

— Ладно. Поступим следующим образом…

Российская империя, Санкт-Петербург, следственный изолятор СБИ

Шрам сидел на жёсткой койке, привалившись спиной к стене. Тусклая лампа под потолком едва разгоняла темноту. Где-то капала вода — мерно, монотонно. Других звуков не было.

Сколько он здесь? День? Два? Три? Время в карцере текло странно — то замирало, то срывалось вскачь. Без окон, без часов невозможно было понять, утро сейчас или ночь.

Впрочем, это не имело значения. Скоро всё закончится.

Богдан закрыл глаза, и перед внутренним взором пронеслись лица давным-давно погибших друзей.

Миша Дементьев. Сержант, душа компании. Вечно травил байки, смешил весь отряд. У него была жена — Анна, кажется — и маленькая дочка. Интересно, что с ними стало? Через год после той засады в ущелье Шрам заходил к Анне. Обещал отомстить.

Вот, наконец-то выполнил обещание.

Лёха Волков. Снайпер от бога. Мог попасть в монету с трёхсот метров. Тихий, молчаливый, но надёжный как скала. Прикрывал спину в любой заварухе.

Игорь Штейнберг, Исмаил Толбоев, Пашка Кузнецов…

Пять человек. Пять друзей, тела которых остались где-то в горном ущелье. Здесь, в Петербурге, похоронены пустые гробы.

Богдан открыл глаза и усмехнулся. Предатель теперь тоже мёртв. Лежит в морге с десятью дырками в груди. Больше никого не предаст, не продаст, не отправит на смерть.

Оно того стоило.

Скорее всего, его казнят. И пусть казнят. Богдан Лавров умер двадцать лет назад вместе со своим отрядом. То, что осталось — просто тень, призрак, доживающий чужую жизнь.

Шрам. Бандит. Никто.

По крайней мере, уйдёт он с чистой совестью.

В коридоре послышались шаги. Громко лязгнул замок. Дверь камеры открылась.

— На выход, — равнодушно приказал конвоир.

Богдан встал, разминая затёкшие ноги. Вот и всё. Пришло время.

Он шёл по коридору между двумя охранниками, глядя прямо перед собой. Мысленно прощался с миром — хотя прощаться, по правде говоря, было особо не с чем, да и не с кем. Никого близкого. Никакого имущества.

Пацаны, наверное, сами справятся. Граф их не бросит.

Граф. Единственное, о чём Богдан жалел — что подвёл его. Серебров доверял ему, взял под крыло, дал шанс на новую жизнь. А он…

Впрочем, поздно жалеть.

Конвоиры привели его в какую-то светлую комнату — после темноты карцера свет резал глаза. Богдан зажмурился.

А когда открыл глаза — замер.

Перед ним стояло несколько женщин разного возраста. Рядом с ними — дети. Взрослые уже, некоторым явно за тридцать. Все смотрели на него.

И плакали.

— Богдан, это ты? — вперёд вышла пожилая женщина в платке.

— Да, это я, — хрипло выговорил Шрам.

— Ты меня не помнишь? Я мать Исмаила. Вы с ним были у нас в гостях в Дербенте.

Богдан вздрогнул и вспомнил её. Вспомнил, как они всем отрядом гостили в доме Исмаила. Пили местное вино, купались в Каспийском море… Кажется, это было в прошлой жизни.