По моим воспоминаниям это длится бесконечно долго, но потом как-то быстро заминается. Дрей переезжает, Шир остается без лучшего друга, в дело вмешиваются старшие Волки, банда распадается и все временно притихает. А вот моя кличка будет жить еще несколько лет.

И вот я сталкиваюсь с Дреем, который опять вместе с Широм, и мне даже дурно думать о нем, и о них вместе – не из-за страха перед будущим, а из-за вкуса того прошлого, где «ходячая сосна», страх, что силуэт проклятого мальчишки покажется из-за дерева и ощущение, что кожу лица остро прижигает холодным снегом. Кислые ягоды, которыми угощает меня Урсала, сводят челюсть. А может ее сводят воспоминания?

– Рисанюшка, ты уверена, что между ними пятнадцать шагов?

Сколько же слез было пролито из-за них, сколько тревог испытано! И все никак не прекратится до конца!

Я перевела глаза на Урсалу. А бабушка у него хорошая и совсем другая. У нее мягкое овальное лицо, все в морщинках, и своей округлостью оно совсем не похоже на резкие линии, из которых состоит лицо Дрея.

– Да… Пятнадцать, я запомнила, – кивнула, глянув на карту. На пожелтевшем от времени листке были обозначены точки – тринейры. И расстояние между ними. Но об обожаемых Урсалой деревьях я сейчас могла думать в последнюю очередь.

– А он… Дрей вас не обижает? – шепотом спросила.

– Кто? Серуня? – явно удивилась она. – Ну что, ты он хороший мальчик. Вот сам вызвался крышу починить. Не спит, не ест – работает за троих. Не может смотреть, как я тружусь, представляешь? Ты поешь, дочка.

Она пододвинула ко мне поближе тряпочку, на которую положила несколько алых ягодок кислой летней брусники.

За что я любила Урсалу, так за то, что она никогда ни о чем не просила, не жаловалась, а наоборот, пыталась обслужить и накормить меня теми нехитрыми яствами, что у нее было. То прибережет несколько найденных ягодок, то угостит пчелиным хлебом, то засушенным кусочком мяса. И неизменно сочилась энтузиазмом и жизнелюбием – откуда только силы берутся?

Сказанному про «хорошего мальчика» я, разумеется, не поверила. Моя мама тоже говорит, что Рикон – хороший мальчик. А мать Шира повторяет про своего отпрыска все то же, слово в слово, ведь он исправился, стал местным смотрителем за порядком.

«Хороший мальчик…»

Разве можно родственникам верить?

Дождь зашумел снаружи, застучал по окнам, влажно заплюхал по еще сухой земле. Урсала посмотрела за окно. Дверь открылась и послышался гулкий удар, тут же сменившийся сдавленным ругательством. Звук возвещал, что мужчина входит в дом, а значит – мне пора удалиться. Я не хочу находиться рядом ни с одним из них.

– Серуня опять лоб расшиб, – сочувственно прокомментировала Урсала, складывая потертые листки старой карты.

«Серуня». Я едва удержала улыбку, поднимаясь. И кто тут сосна ходячая?

– Тридцать седьмой и восьмой проверь, Рисанюшка, запомнила? Не будем ему говорить, хорошо? – спрятав в переднике свою тщательно оберегаемую драгоценность, попросила Урсала. – Не надобно…

Чувства бабушки я поняла с полуслова. Не хотела она снова насмешек, наслушалась уже за года.

– Проверю… Пойду я, бабушка… А он… Пусть ботинок к косяку приколотит, – нарочито громко порекомендовала я, попрощалась и с поднятой головой прошла мимо «Серуни».

– Сосна ходячая! – ядовито бросила через плечо вместо прощальных слов, не оглядываясь, и поспешно ушла домой, ощущая взгляд мужчины на себе. Кажется, недоуменный.

– О чем она? О чем вы говорили про тридцать шестого какого-то? – услышала уходя.

– Ась? Это мы о птичках, серуня. Их же много. Тридцать шесть, тридцать семь… А то и сорок! Поешь?

Я удалялась быстрым шагом, почти бежала и, о чем они говорили дальше, не слышала. В груди грохотало так, будто я снова превратилась в девочку, которую сейчас задерет зубастый хулиган. Взрослая женщина исчезла, а вместо нее снова к спасительному дому бежала девчонка, которая не слушала никаких внутренних уговоров. Около калитки лежала тушка кролика. Остекленевший глаз смотрел в небо, и на его черном полукруге лежала капля.

Кролик был от Шира.

«Пошли вы!» – отпнув тушку подальше, я вбежала во двор.

Шир был все тот же: гуляка, ходок и буян со списком невероятных инициатив. Даже банда, пусть и поредела, но осталась, превратившись в более официальную структуру охраны за порядком. Главным смотрителем, естественно, был Шир. Кое-что изменилось: раньше они собирались в лесу, а теперь сборы проходили в здании управы.

В комнате, закрепленной за смотрителем, мебели было немного: деревянный стол, высокое кресло, да шкаф с тремя десятками ящиков для хранения бумаг. Все старое, потертое от времени. Стульев для посетителей не предполагалось. На аскетично пустом столе стояла глиняная тарелка с подсохшими остатками супа. На стене над столом висела дряхлая деревянная гравюра, изображающая Катала, пришедшего с поселенцами на место будущей Каталги.

Дрей подпер плечом массивный шкаф из светлого дерева, с удовольствием наблюдая за сходкой.

– Молодые барагозят, надо разобраться. Прижать щенков, – Шир обвел глазами собравшихся. Сейчас в комнате находились шестеро. Кроме Дрея и Шира, присутствовал рыжий бугай по имени Торин, которого Дрей встретил в первый день; на подоконнике сидел толстяк Агрин, которого Дрей едва помнил, он то и дело щелкал пухлыми пальцами, похожими на сосиски; нетерпеливо ходил туда-сюда долговязый, нервный Стир; сидел на корточках мелкий Теон. Сам Дрей улыбался, слушая повестку. Все бередило воспоминания, щекотало какое-то тайное место в памяти, о котором он давно успел позабыть.

Шир привычно устроился на кресле, схватившись пальцами за засаленные рукояти. Дрей вспомнил, как друг и в детстве любил забраться и усесться на повалившееся дерево, так же важно клал локти на торчащие в разные стороны корни и так же неторопливо говорил. Дрей к возвышениям остался равнодушен, на «трон» не претендовал, может потому они и сдружились с Широм, не разлаялись. Даже про то, что теперь ходит в звании князя и стал высшим Волком, Дрей не стал говорить – знал, что Шир воспримет новость болезненно, может даже уязвится. Это Таору было все равно, а Ширу… Шир всегда любил быть сильнее прочих.

– Как барагозят-то молодые твои? – ухмыляясь, спросил Дрей.

– Как? Не слушают, Серый. В казну не платят, уважение в полной мере не высказывают.

– Ты сейчас не о сельской казне говоришь? – уточнил Дрей и по улыбкам понял, что угадал. Не про официальную казну села шла речь. Он цокнул языком, удивляясь.

– Осуждаешь? – Шир заметил движение.

– Не, – лениво сообщил Дрей. Он действительно не осуждал, скорее удивлялся. Как получилось так, что двадцать лет прошло, а ничего не изменилось? Даже темы всё те же: борьба за территорию, установка силы, сбор дани, прижатие к земле младших.

– Так ты с нами или как? – Стир подозрительно сощурился.

– С вами, – Дрей улыбнулся, показывая клыки. Он действительно был всей душой с ними, опять превратившись в мальчишку, жаждущего игры и приключений.

«Хранители Порядка» застучали ногами и руками в знак одобрения. Мелкий Тион подскакивал на корточках, а Агрин отложил семечки, начав громко щелкать костяшками пальцев. На столе Шира зазвенела, мелко подрагивая, тарелка.

– Добро! – провозгласил Шир, когда комната отгремела. – Вечером подвяжем тебя, брат.

– Хах? Серьезно? И подвязка еще? – Дрей расхохотался. Воспоминания в голове бликовали как случайно пойманные солнечные лучики. В юности «подвязывали» в банду просто – доброй славной дракой.

– А то как же? – выкрикнул рыжий Торин. – Всех подвязывают!

Агрин кивнул, подтверждающе хрустя костяшками.

– Я ж вроде как подвязывался, – усомнился Дрей.

Шир покачал головой.

– Ты к Зубастым подвязывался, Серый, а мы теперь – не Зубастые, а…

– Беззубые? – Дрей сострил.

Длинный Стир резко посмотрел на Дрея, и тот не сразу понял почему. Позже увидел, что у Стира нет переднего зуба.