В трубке что-то едва слышно щелкнуло. Подключили спецов? Поставили на запись? Хотя с нынешними космическими технологиями всё должно писаться по умолчанию, без всяких щелчков.

Я молчал. Сбрасывать вызов нельзя. С одной стороны, раскрываться первому встречному — прямое нарушение инструкций. Этот номер был прямым каналом связи с моим куратором, Игорем Михайловичем. С другой стороны — мне необходима легализация. Иначе как я вообще существую в этом времени?

— Проверьте, — наконец сказал я. — Обо мне должны быть данные по Первой форме допуска.

В трубке повисла абсолютная, вакуумная тишина. Словно отключили микрофон. Скорее всего, дежурный офицер спецсвязи запрашивал инструкции у начальства.

— Назовите свой номер. Скоро проверим, — голос зазвучал иначе. Деловито, протокольно. Ожидаемо.

Назвал еще раз.

— Жду, — ответил я и нажал на красную иконку телефона на экране.

Ничего не произошло. Нажал еще раз. Ничего. Твою мать…

— Да проведи ты по ней пальцем! — рявкнула Лена, нервно наблюдая за моими потугами.

Провел. Звонок сбросился.

— Теперь сотри номер. И забудь его, не делай себе проблем, — велел я, протягивая ей аппарат. Очевидно, что для меня эти манипуляции пока сложнее китайской грамоты.

Лена молча стерла цифры.

Потом мы просто стояли и смотрели друг другу в глаза. В ее глазах стояли слезы и невыносимая боль. В моих, наверное, плескалась злая, холодная решимость. Кто это со мной сделал? Как? Почему я лишился своей жизни? Да, той жизни больше нет. А в этой… в этой меня, скорее всего, упекут в закрытый НИИ и разложат на атомы, чтобы понять, как я прыгнул на четверть века вперед.

Но я — государев человек. Долг, честь — для меня это не пустой звук. Я обязан пройти через это.

Я думал о лабораториях и допросах, но глаз от Лены не отводил.

И в этот момент из глубины квартиры донесся театральный, полный неподдельного трагизма вой:

— Ну всё-ё-ё! Наорали! Всё пропа-а-ало!

Это была та самая шестнадцатилетняя девчонка. Она ушла переодеваться и так и не вернулась, зато теперь рыдала так, словно в доме покойник.

Голос срывался на истеричные всхлипы. Девочка убивалась с таким надрывом, будто лишилась чего-то жизненно важного.

Я устало потер переносицу. Господи, из-за чего она так рыдает? И что это за птичий язык? Майнить… Молчуны… Куда я, черт возьми, попал?

— Словно тебя ждала, — монотонно заговорила Лена, не отрываясь от мяса, которое быстро достала, еще быстрее нарезала, уже жарила. — Купила вчера свежую свинину… Мы-то ее почти не едим, Вадику нельзя. Ему и драники нельзя… вообще ничего нельзя. Представляешь, Саша, он дома на правильном питании, салаты жует, а на работе шаурму да пиццы жрет. Еще и Кристину, свою секретаршу, на столе раскладывает, как пасьянс.

— Не было такого! — взвизгнул Вадик, едва не стесав костяшки о терку. Лицо его пошло красными пятнами.

— Иди на хер, Вадим Алексеевич, — совершенно спокойно, буднично парировала Лена, с силой вгоняя нож в разделочную доску. — Дай поговорить. Мы двадцать семь лет не виделись.

Ее голос не дрогнул, но я, как профессионал, уже физически чувствовал ту скрученную в тугой ком боль, что сейчас сжирала эту женщину изнутри.

— А ты, Саша… как у тебя сложилась жизнь? — она наконец подняла на меня глаза, и нож в ее руке замер. — И, может, посоветуешь своего косметолога? Очень молодо выглядишь. Для мертвеца.

Я встал, в два шага пересек кухню, мягко взял Лену за плечи, развернул к себе и заглянул в ее покрасневшие, полные невыплаканных слез глаза. А потом просто обнял. Прижал к себе.

— Все, пусти… Дай приготовлю тебе драники, — Лена вдруг резко отстранилась, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — А потом… Всем спать. А ты… Ты уходи, Саша. Вот как появился из ниоткуда, так и уходи в никуда. Как сон… Сытый, страшный сон. За тобой же приедут? Ты ведь звонил своим, они приедут? Просто уходи…

Я перехватил ее руку.

— Ты родила? Тогда, двадцать семь лет назад? — задал я единственный важный для меня сейчас вопрос.

— Не нужно тебе это… — она попыталась вырвать запястье.

— Лена! — с нажимом в голосе настоял я, делая шаг назад, чтобы видеть ее лицо. — Ну я же узнаю. Зачем от чужих такое слышать?

— Александр… Александр Александрович Корзун, — выдохнула она, сдаваясь. — Да, твою фамилию оставила. И я ее оставила, и Вадик теперь тоже Корзун… Саша на границе служит, тут недалеко, на заставе Новая Гута. Старший лейтенант. Вот… обещал на выходные со своей женой и с внучкой заехать. Она такая егоза. Представляешь, Аглаей назвали… Три годика, но красавица, вся в…

— Лена… — я шагнул вперед, пытаясь снова приблизиться, коснуться ее. Внутри все перевернулось. Сын. Внучка.

— Нет, не нужно! — она выставила перед собой руки ладонями вперед. — Ты сон… просто сон…

Я отступил. Сел обратно на неудобный металлический стул и сцепил пальцы в замок. Хватит эмоций. Да, я сон, и все, что сейчас происходит, пусть для нее так и останется мороком. Нельзя вот так ворваться в чужую, выстроенную годами жизнь через двадцать семь лет и сделать вид, что все хорошо.

— Игра «Молчуны» вышла на первое место по популярности… — услышал я, наверное, Вадик сделал громче телевизор.

— Ты вот такой телефон зарядить сможешь? — нарушил я тишину, доставая из внутреннего кармана куртки свой массивный кнопочный «Эриксон».

Лена бросила короткий взгляд на аппарат и горько усмехнулась.

— Нет. Таких зарядок давно не существует. Позвонить надо? Бери мой, — она вытерла руки о полотенце, взяла со стола плоский черный прямоугольник стекла и провела по нему пальцем. Экран засветился.

Она положила телефон передо мной. Я осторожно взял непривычно тонкий аппарат, нашел иконку с трубкой и начал набирать по памяти известные мне номера. Я все еще в группе. Мой командир — Беркут-Макс. Он должен знать, что делать. Я вбил цифры и прижал гладкое стекло к уху.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети», — равнодушно отрапортовал женский механический голос.

Я сбросил и набрал другой номер. Инженера. Потом Серегу. Та же фраза, слово в слово. Короткие гудки били по барабанным перепонкам.

Внутри начало сворачиваться нехорошее, липкое предчувствие. Это только со мной такое произошло? Логика подсказывала, что нет, что должны были и парни оказаться в тех местах, к которым прикипели, где был из ментальный якорь. Так, наверное, это сработало.

Я молча доел. Отложил вилку. Звяканье стали о фарфор прозвучало в тишине кухни неестественно громко. Лена тут же, резким, дерганым движением выхватила из-под моих рук пустую тарелку и швырнула ее в раковину.

— Поел? Уходи! — отрезала она, не поворачивая головы и глядя на струю воды.

Её голос звучал холодно, почти отчуждённо, будто мы не были когда-то самыми близкими людьми на свете. Будто мы случайные попутчики в купе поезда. Но если прислушаться к едва уловимому надрыву в её интонациях, если посмотреть на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край столешницы…

Было ясно: она держится из последних сил, чтобы не сорваться в глухую, черную истерику. Морозом от нее не просто веяло — казалось, сейчас окна на кухне покроются изнутри толстым слоем инея от той стены, что она воздвигла.

— Не могу, — я тяжело развёл руками, оставаясь сидеть на месте. — На твой телефон мне позвонить не могут. Мой номер привязан к старой симке. Мне нужно дождаться связи со своими.

— Сейчас! Будет тебе телефон. И связь будет… — зло прошипела моя жена.

Она круто развернулась и вышла из кухни. Я остался один на несколько минут. Слышал, как её быстрые шаги затихли в глубине квартиры — она направилась в нашу спальню.

Вскоре из спальни донёсся резкий, полный злого негодования возглас:

— Вадик, иди на хер! Убери руки, задолбал!

Хлопнула дверь. Лена вернулась на кухню, с размаху бросив передо мной на стол темное прямоугольное устройство, похожее на ту самую стеклянную «пластинку», с которой я только что пытался дозвониться. Рядом лег тяжелый плоский брусок из матового пластика и моток проводов.