А сейчас они временно продают жареных каракатиц за триста иен детворе, пришедшей на мацури со своими родителями. Выручку отдадут боссу и получат от него еду, ночлег, деньги на карманные расходы и много важных напутствий о здешних порядках.

Одному из этих молодых людей, Симуре, девятнадцать. Он встречает меня утром, и мы идем в общественную баню сэнто. Я вижу на его теле незаконченные рисунки ирэдзуми. Начерченные эскизы раскрашены лишь наполовину. Я спрашиваю его о наколках. И он говорит мне: «Хотите посмотреть, как мне это делают? Пойдемте со мной».

И я пошел с ним.

Мы идем к Хорияме — мастеру татуировок ирэдзуми. Во всей Японии есть еще лишь два-три таких мастера, не больше.

Хорияма склоняется над Симурой, лежащим на животе. Он опускает иголку в сосуд с фиолетовой краской и объясняет мне правила искусства ирэдзуми.

Опускаем иглу в стакан с краской. Кладем кисть левой руки на спину клиента, а правую руку кладем на кисть левой.

Он направляет иглу к глазу дракона на спине Симуры и втыкает ее под кожу. Глаз дракона закрашивается фиолетовым. Симура напряжен, его лицо корчится от боли, но он старается изобразить улыбку.

Опускаем иглу в краску — оранжевую, например, — возвращаемся и протыкаем иглой кожу Симуры.

Он протыкает кожу по краям глаз дракона. Кожа Симуры шафранового цвета, и половина дракона, будто мучаясь от боли, извивается на его спине. Хорияма берет несколько игл, связанных между собой, и опускает их в краску.

Он что-то говорит Симуре, тот кивает и напрягается. Хорияма успокаивает его.

Вновь опускаем кисть левой руки на спину клиента и кладем на нее кисть правой руки, держащую иглу. Уверенной рукой вонзаем иглу в спину клиента. Делаем это чередой быстрых вонзаний.

Уверенной рукой он вонзает несколько иголок одновременно в спину Симуры. Повторяет движение. Симура кричит. Хорияма вытирает пот вокруг раскрашенной раны, которая будет головой дракона. Он вытирает пот и со своего лба. Я смотрю на Симуру. Юноша смотрит на меня и улыбается.

Позднее Симура покажет мне свою грудь с татуировкой символа семьи — яркими цветами.

Он говорит мне:

— Это красиво. Это сексуально, это мужественно, и девочки это обожают. Иду я, к примеру, с девочкой в рубашке с длинными рукавами. Нужно всегда носить только длинные рукава, так приказал босс. Мне не нужны проблемы с окружающими. Вы ведь видели, есть общественные бани, где написано: «Клиентам с татуировками вход воспрещен!» Поэтому я хожу с длинными рукавами. На море я прикрываюсь полотенцем, но иногда просто нет выхода, и я обнажаю их, ведь я хочу войти в воду. Я гуляю с девочкой, а она сначала не знает о том, кто я. И вдруг часть руки оголилась или я сам немного обнажил, специально. И я вижу, как она остолбеневает, как у нее замирает дух. Она говорит: какой мужчина! И когда мы лежим в постели, я вижу, как она смотрит и тает. Даже сейчас, хоть на моем теле еще пока почти ничего нет.

И потом, ирэдзуми — это одежда, которую нельзя снять. Еще до того, как меня приняли в семью, я уже рисую себе ирэдзуми по всему телу, рисую символ семьи в центре груди, с именем босса, чьим сыном я хочу стать. Вы понимаете? Босс увидит, что для меня уже нет пути назад. И он очень это оценит. Я здесь навсегда, я не смогу больше быть японцем катаги. Я — якудза еще до того, как я стану им.

И потом, наколки мне о многом напоминают. Посмотрите, на моем теле есть иероглифы и слова, все время напоминающие мне о разных вещах, чтобы я никогда не забывал о них: «Терпение», «Сдержанность», «Скромность», «Верность»…

У других якудза, которые постарше, чем Симура, я вижу надписи: «Смелость», «Мир беспредела», «Гнев», — разные молитвы, образы божества Каннон30, молнии, образы из театра кабуки, самураев, совершающих харакири, сказочных змей, драконов, мечи, паучьи сети, жар-птиц, символику жизни и смерти, скелеты, чудовищ и ведьм.

— Сделайте и вы себе, сэнсэй. Что скажете?

Я сижу в баре с боссом Комэтани, из Сэндая, что на севере. Он говорит мне, что собирается завещать свою кожу патологическому центру Токийского университета. Его разрисовал известный мастер ирэдзуми Хориёси Третий. И он, Комэтани, будет увековечен благодаря произведениям искусства на своей коже. Да, есть и те, кто продает свою кожу лабораториям еще при жизни. Те, кому нужны деньги и у кого нет достоинства. А когда они умрут, врачи — специалисты по сдиранию кожи «снимут с них кожу one piece31, — говорит Комэтани, — и будут хранить ее в масле».

Потом они повесят ее в закрытых от воздуха рамках, и это произведение будет продано музею или частному коллекционеру.

— Если вам придется побывать в Центре патологии Токийского университета, то вы там обнаружите около ста таких произведений. Почившие боссы. Два-три из них были моими хорошими друзьями. На теле одного из них можно увидеть дырку от пули, убившей его!..

Мой собеседник начинает хохотать и там же, в баре, снимает с себя рубашку с длинными рукавами и обнажает тело, полностью разрисованное всевозможными цветами. Я ошарашен, как и двадцать подвыпивших клиентов бара, пятеро из которых тут же уходят.

Исповедь босса Окавы

После ограбления я семь лет сидел в тюрьме. Там я учился вести переговоры, изучал районы и соотношение сил, всё, что было необходимо для того, чтобы вступить в якудза, когда я выйду на свободу. На протяжении всей войны, да и после нее мое сердце продолжает принадлежать Корее. Но его часть принадлежит и Японии тоже. Я являюсь основным руководителем дружественного сообщества «Япония — Корея». Моя мама живет в Корее, в красивом доме, который я построил для нее в Сеуле. Часто езжу проведать ее. Мои девочки говорят немного по-корейски. Младшая, Кейко, не очень успешна в языках, но зато старшая, Мицуко, — гений. Знает английский, французский, испанский и корейский. Целыми днями читает. Ее корейский лучше моего! Я хочу показать Мицуко увеселительные места, которыми управляю: Синдзюку, Кабуки-чо, — но она предпочитает книги. Пустая трата времени, не так ли? Я не против книг и образования, но должен же быть баланс, верно? А у нее его нет.

Как видите, я и кореец, и японец одновременно. Является ли Япония моим домом? И да и нет. Мой настоящий дом — это якудза. Это не страна, это дом. Тысячи молодых людей, будь то японцы или корейцы, не удостоились бы достойной жизни, полной уважения, заработка, равенства, возможностей, без помощи якудза. Миура, великий босс семьи Кёкусин-кай, усыновил меня после моего освобождения из тюрьмы в конце войны. Он не спрашивал ни откуда я, ни о моем прошлом — ничего. Миура дал мне, помимо заработка, дом, тепло, уважение, защиту, доверие и друзей. Ничего из этого я бы не получил там, снаружи. Босс Миура — это мой настоящий отец. Его образ всегда будет в моем сердце. Он воспитал меня, объяснил, что такое «хорошо». Его фотография висит у меня в кабинете, его фотография висит у нас в офисе. Приходите к нам в офис…

Я пришел в офис. На стенах здания висят красные бумажные фонари с символом семьи. Вхожу внутрь, поднимаюсь по лестнице. Сильно пахнет сигаретами. На двери большими буквами надпись «Кёкусин-кай» и устрашающее изображение якудза с каменным лицом и расписанной разноцветными ирэдзуми грудью. Под ним символ семьи — два красных кленовых листка с самурайским мечом между ними.

Я захожу, Окавы еще нет. Группа молодых людей, некоторые из которых одеты в костюмы и галстуки, сидят вокруг стола и играют в игру маджонг. Остальные сидят на диване и смотрят телевизор. При моем появлении они встают, некоторые вскакивают с места и глубоко кланяются мне. Двое из них с голым торсом, один в наколках, другой без. Перед тем как я сажусь на диван, мне подают японский зеленый чай. Я смущен, они смущены.

вернуться

30

В японской мифологии — богиня милосердия, способная перевоплощаться. — Примеч. ред.

вернуться

31

Досл.: «одним куском» (англ.).