Подлог, скажите вы? Не спорю. Однако не верю я в виновность Анны, и все тут. Хоть режьте меня на мелкие кусочки. И пока сам в деле досконально не разберусь, на растерзание судебным следователям ее не отдам.
Крепко пожав руку сыщику, поднимаюсь в свой кабинет. Чтобы раскрутить маховик бюрократической машины предстоит немало потрудиться. Самое главное сейчас - забрать дело из полицейской части. Тяжело блуждать в потемках, не видя материалов обвинения, но ничего, чай, и мы не лыком шиты.
Перо стремительно порхает по бумаге. Строчки ровные, безучастные, но спешка вырывается предательской кляксой. Комкаю листок в руке, перевожу дыхание. Достаю из пачки новый лист, кладу перед собой. Твердо вывожу:
Служебная запiска.
Казенным слогом рисую банальную картину: сотрудник влип в неприятную историю, требуется содействие. Едва успеваю затемно. Размашистым шагом пересекаю коридор. Из-под двери приемной стелется по полу неяркая полоска света - старший чиновник по поручениям частенько покидает службу за полночь. Стучусь, вхожу в кабинет.
- Разрешите?
- Что у вас, Деян Иванович?
Егор Матвеевич болезненно морщится. У него застарелая подагра.
- Извольте ознакомиться.
Протягиваю доклад. Он внимательно читает, хмуря брови. Я молча жду, всем своим видом излучая спокойствие. Так, по крайней мере, мне кажется. Наконец, короткая резолюция наискось чертит левый верхний угол документа.
- Под вашу личную ответственность.
Чиновник смотрит испытующе.
Согласно киваю. Что тут скажешь?
Теперь остается только терпеливо ждать. Утром в канцелярию градоначальника уйдет официальный запрос об истребовании дела в охранное отделение. Господам из уголовного сыска это крайне не понравится, но то не мои печали. Иные заботы гложут: как бы моя барышня чего лишнего не сболтнула.
Впрочем, утро вечера мудреней.
Бессонная ночь тянется вечность. Мягкая пуховая перина отчего-то кажется неуютной. Едва забрезжило, я выхожу из квартиры. В нетерпении оглядываюсь по сторонам. Фортуна благосклонна, ранний извозчик дремлет у въезда в переулок. Подзываю свистом.
Предрассветные улицы безлюдны, и до полицейского участка добираемся скоро. Опухший ото сна надзиратель, ворча под нос о беспокойных визитерах и раздраженно гремя связкой ключей, ведет меня в арестантское помещение.
Переступив через порог одиночной камеры, щурюсь, привыкая к полумраку. Приношу извинения за бесцеремонность вторжения, с напускной строгостью говорю:
- Искренне признаюсь, не ожидал от вас, Анна Васильевна, такого, никак не ожидал-с.
Присаживаюсь на облезлый табурет. Тюремная мебель жалобно скрипит. Моя узница, натянув до подбородка куцее одеяло, сонно хлопает своими зелеными глазищами.
С укором качаю головой:
- Не будет ли вам угодно разъяснить, что сие значит?
Она задумчиво смотрит куда-то сквозь меня, отрешенно повторяет:
- Сие... - и прыскает в кулачок. - Простите, не удержалась: уж больно слово смешное.
- Не вижу ничего смешного, - сухо выговариваю я.
Честно признаться, ее беззаботность меня обескураживает.
Покаянно сложив ладони на груди, Анна ласково шепчет:
- Не обижайтесь, Деян... - и с самым серьезным видом добавляет: - А сие есть пакость несусветная.
Глядя на хохочущую девушку, не могу сдержаться от глупой улыбки.
Глава двенадцатая
Анна
- Каким еще сотрудником? - выпадаю я в осадок.
Кареглазый жандарм, закинув ногу на ногу, безмятежно покачивает носком начищенного до зеркального блеска ботинка.
- Секретным.
Вот как, без меня меня женили? С трудом гашу вспышку ярости, подчеркнуто спокойно спрашиваю:
- Иными словами, c данной минуты я ваш агент?
- Самый что ни на есть настоящий, - довольно ухмыляется мерзавец.
Вкрадчиво вношу уточнение:
- Вообще-то я комсомолка.
Мало ли что, вдруг у них это не приветствуется. Лучше заранее предупредить.
- Кто-кто? - подозрительно щурится змей-искуситель.
- Комсомолка, - с безмятежным видом повторяю я.
Жандарм выглядит обескураженным. Что, не доводилось слышать? Теперь знай! Нам, мой милый сатрап, по уставу запрещено стучать в охранку на своих старших товарищей по партии. Но вслух я это не решаюсь сказать, лишь сокрушенно качаю головой.
- Вы отказываетесь?
Он выглядит изумленным. И голос дрожит обидой - искренней, по-мальчишечьи горькой. Запальчиво бросается в объяснения:
- Поймите же наконец, ситуация очень непроста. Одна вы беззащитны, и даже ваши таланты, коими не я один восхищаюсь, бессильны в такой ситуации... Прошу вас, одумайтесь! Наше ведомство не последним в империи по ранжиру числится, и своих сотрудников мы в обиду давать не привычны.
- Я должна где-то расписаться? - спрашиваю с легким сарказмом.
- Это обычная формальность, - поспешно заверяет меня искуситель.
Но выглядит при этом несколько смущенным.
- Кровью? - весело уточняю я.
- Анна Васильевна!
Он возмущен до глубины души. Но и я сердита до неприличия.
- Доносы соизволите лично принимать, или прикажете почтой отсылать?
- Анна Васильевна... - с укором повторяет он.
На долгую минуту наступает тишина. Мой жандарм смотрит пытливо, с затаенной жалостью. А вот фигушки вам! Не надо меня заранее хоронить, мы еще повоюем. Во мне просыпается вредный чертик, я подмигиваю в ответ. Лукаво, с кокетством. Он пунцовеет. Надо же, не ожидала. А с виду и не скажешь - неприступная крепость, да и только. Но ему очень даже идет.
- Значит, вы отказываетесь, - потухшим голосом констатирует он.
Жалко мне его. Может, в обморок нечаянный упасть? Нет, не стоит. Лучше я его поцелую. Точно! Пусть он сам в обморок падает!
- Отказываюсь, - грустно подтверждаю я. - Не обижайтесь на меня, мой милый спаситель, но за свои поступки я привыкла отвечать сама.
Он вновь краснеет. Пытается что-то возразить, но, оборвав себя на полуслове, огорченно машет рукой. Ссутулившись, бредет к выходу. На пороге оборачивается, отрывисто кивает.
- Честь имею!
Негромко окликаю - в спину.
- Деян Иванович...
Кутаюсь в одеяло, вскакиваю, ругая себя последними словами. Ну нельзя же так с человеком! Он тебе руку помощи протянул, а ты, оттолкнув, даже поблагодарить не соизволила.
Подхожу вплотную, приподнимаюсь на цыпочки, целую в колючую щеку.
- Спасибо... - шепчу с нежностью.
Кареглазый жандарм вспыхивает, что пионерский галстук на утренней линейке в позабытом детстве. Мерзко хихикаю, показываю язык взирающему на нас с отвисшей челюстью надзирателю, с грохотом закрываю дверь темницы.
Теперь можно побыть в одиночестве.
Поплакать.
***
Едва невидимые за мутным стеклом кутузки уличные часы пробили полдень, птичку выпустили из неволи.
За мной пришли.
Сияющий, что ярмарочный самовар Петр Трофимович и напыщенный, самодовольный Жорж. С букетом белых гвоздик.
Идиот!
Нет, приятно, конечно, но все равно идиот. Почему? Да просто вредная я сегодня с самого утра.
Дядюшка, радостно сграбастав меня в охапку, пробасил в самое ухо:
- Все в порядке, дочка! Залог внесли, судебный приказ имеется, все чин по чину, комар носу не подточит. Поторопись, матушка все глаза выплакала, тебя дожидаючись, ... И не забудь помолиться за нашего благодетеля: кабы не он, деньги на выкуп так споро я бы не нашел.
- Завсегда рад услужить со всем моим почтением.
Жорж расплылся в самодовольной улыбке, по-гусиному выпятив грудь. Спаситель, прости господи! Ему бы крылья развернуть, да с гоготом по кругу пройтись! Гусак он есть гусак. Глупый и самовлюбленный.
- Свечку поставлю непременно, - клятвенно заверила я, чуть тише пробормотав: - Ректальную.