– Дряные автоматы у фашистов, – сказала она.

Я только хотел сказать, что эта модификация была создана скорее для полиции и внутренних подразделений разных мастей, но… Открыл рот, закрыл рот. И без того я для пацана, да пусть даже и для молодого мужчины, знаю слишком много. А то увлекусь, еще про модификацию МР расскажу, которая в этом году массово начнет поступать в немецкие войска.

А что было бы, если б немцы начали делать Калашников? Страшно придумать. Потому моя идея передать чертежи казалась все более утопической.

– Чего молчишь? – усмехнулась Лиза. – В бою ты более прыткий. А тут, с девушкой…

Я усмехнулся. Кокетничает? Да за такое вообще‑то пигалице задницу ремнем надрать нужно. Представил… мда…

На Тимоха, маячившего поодаль у дерева, она даже не смотрела. А тот косился на нас исподлобья, переминаясь с ноги на ногу, но подойти не решался. Его побитая, заплывшая багровым синяком морда наверняка ежесекундно напоминала ему, чем чреваты конфликты. На меня Тимох зыркал откровенно зло, по‑волчьи, но мне до него не было дела.

– А я гляжу, тебе нравится нас с Тимохом сталкивать? – шутливо протянул я. – Хороша, ты Лиза… Вот только ты на войне.

Ох, как она на меня посмотрела. Не таких слов ждала. Может наш диалог и продолжился бы, но вышел командир и все как‑то разом притихли.

Дозорных в дальнее охранение Владимир Александрович Белый назначал на глаз. Подошел и ткнул мозолистым пальцем в меня, в Алеся и ещё в одного коренастого, молчаливого мужика в ватнике, имени которого я так и не узнал.

– В сектор на север, – глухо бросил командир, даже не взглянув на нас. – Ваша смена до полуночи. Потом пришлю замену. Не сметь спать. Ухо держать востро, немцы могут лес прочесывать.

Мы молча кивнули, подхватили оружие и шагнули в темноту. Лес тут же обступил нас, навалился сырым холодом и вязкой тишиной.

Я занял позицию у подножия исполинской сосны. Её толстые, узловатые корни высоко выпирали из земли, за ними можно было укрыться. Алесь залёг метрах в пятнадцати правее, в густых зарослях лещины – оттуда хорошо просматривалась звериная тропа и край болотистой низины. Третий боец двинулся дальше, к чернеющему оврагу, и его силуэт бесшумно поглотил мрак.

Время потекло густо, как смола. Я до боли в глазах вглядывался в темноту и вслушивался в шорохи. Где‑то вдалеке тоскливо ухнула сова, в кронах монотонно и предательски убаюкивающе шуршал холодный ветер. Глаза слипались. Главное – не уснуть на посту.

Чтобы занять отяжелевшую голову, я начал прокручивать в памяти всё, что случилось за эти дни. И то страшное, что ещё только должно было произойти. Май сорок второго. Далеко на востоке фронт, готовился к большой летней кампании. Я знал то, чего пока не ведали в штабах: немцы ударят не на Москву, а на юг. Рванут к Волге, на Сталинград и Кавказ. Дорога на бакинскую нефть. А здесь, в оккупированной Беларуси, пока стояло относительное затишье. Глухая лесная война. Партизанская. Теперь это моя война.

Но самое жуткое надвигалось прямо сейчас. Идут майские дни, и под Харьковом вот‑вот обернется чудовищной катастрофой наше весеннее наступление. Захлопнется капкан Барвенковского котла. Сотни тысяч наших солдат попадут в глухое окружение, полягут в степях или отправятся в шталаги. А я сижу здесь, под корнями сосны, сжимаю холодную сталь затвора и ничем не могу им помочь.

Я замер, до боли вглядываясь в непроглядную темень. Мысль пришла неожиданно, ударила жёстко и трезво, как пощёчина. А что, если я способен изменить ход вещей? Не только тут, в глухих белорусских лесах, пуская под откос эшелоны. На большом фронте. Там, где сейчас в высоких штабах решается судьба всей войны.

Я ведь знаю всё, что будет. Знаю точные даты, номера армий, направления главных ударов Гудериана и Паулюса. Если бы только найти способ передать это в Москву, напрямую в Ставку… Но как? Кому? Сказать Лизе? Посмотрит с жалостью, решит, что контузило. Доложить командиру Белому? В лучшем случае рассмеётся, в худшем – пустит пулю в затылок по законам военного времени, как провокатору или немецкому шпиону.

Мысли лихорадочно завертелись в голове, наслаиваясь одна на другую. Варианты всплывали, но тут же рассыпались в прах – все они были откровенно провальными, самоубийственными. И всё же я был обязан попытаться. Мысли, как эти знания обосновать, у меня были. Сложно… но сделать можно.

Лес вокруг тяжело молчал, равнодушный к человеческим трагедиям. Глаза окончательно свыклись с мраком, различая теперь оттенки черного. Я вжимался плечом в шершавую кору и ждал смены дозора.

Ближе к полуночи, когда скрытый костёр в лагере позади нас уже истлел до красных углей и редкие перешептывания стихли, я уловил посторонний звук. Вздрогнул, мгновенно сбрасывая оцепенение. Шорох. Рваный, сбитый, совершенно неверный. Это был не тяжелый хруст валежника под копытом лося и не мягкий шаг рыси. Так ходит только двуногий. Человек. Один.

Неизвестный двигался со стороны гибельной трясины, тяжело, с надрывом переставляя ноги, обламывая ветки. Периодически он останавливался, замирал надолго и снова полз вперед. В голове ледяным сквозняком скользнула тревога: а вдруг немец? Вдруг егерь‑разведчик? Намеренно шумит, хромает, изображая подранка, чтобы выманить наш секрет, пока остальные берут поляну в кольцо?

Пригибаясь к самой земле, я бесшумно скользнул сквозь кусты к позиции Алеся. Протянул руку, осторожно тронул его за грубое сукно ватника на плече. Он вздрогнул, мгновенно разворачивая ствол. Я перехватил его запястье.

– Слышишь? – одними губами, на самом краю выдоха, шепнул я.

Алесь замер, чуть подался вперед, приоткрыв рот. Секунда, вторая. В темноте блеснули его сузившиеся глаза. Он коротко кивнул.

– Один, – так же едва слышно выдохнул партизан. – Но немцы или полицаи так не прут. Слишком шумно. Как медведь‑шатун ломится.

– Может, наш? Раненый? – предположил я, большим пальцем мягко снимая оружие с предохранителя.

– Может и раненый. А может, и приманка, – мрачно отозвался Алесь.

Мы тяжело переглянулись в полумраке. Алесь бесшумно перекинул ремень винтовки, удобнее перехватывая ложу, я вжал приклад в плечо. Снова повисла вязкая тишина. Затем шорох повторился – уже метрах в тридцати. Кто‑то споткнулся с глухим стоном.

– Надо проверять, пока он на лагерь не вышел, – бросил я. – Прикроешь?

– Давай, – коротко кивнул Алесь, растворяясь в зарослях лещины. – Если что – бью на поражение.

Я выскользнул, мягко ступая с носка на пятку, двинулся на звук, забирая чуть в сторону, чтобы зайти с фланга. Палец на спусковом крючке. Шаг. Остановка. Вслушиваюсь. Еще шаг – под сапогом предательски хрустнула ветка.

Из густого подлеска, ломая кусты, вывалилась темная, сгорбленная фигура. Неизвестный шел, тяжело переваливаясь с боку на бок. В одной опущенной руке он сжимал винтовку, волоча приклад прямо по сырой земле. В другой судорожно цеплялся за толстую суковатую палку.

Я резко вскинул ствол, ловя силуэт на мушку:

– Стой! Бросай оружие! – рявкнул я злым, сдавленным шепотом.

Фигура вздрогнула и замерла. Человек попытался выпрямиться, но пошатнулся, выронил палку и рухнул на одно колено, издав натужный стон.

– Макар⁈ – вырвалось у меня, когда из‑под нахлобученной кепки показалось знакомое лицо.

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан‑попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин! https://author.today/reader/551371

Рогачевский район.

14 мая 1942 года.

Я опустил оружие и в два прыжка оказался рядом, едва успев подхватить старика подмышки, чтобы он не ткнулся лицом в землю. В тени деревьев невозможно было разглядеть деталей. Только было слышно сиплое, клокочущее дыхание. И запах. Густой, железистый запах свежей крови. Я машинально провел ладонью по его рубахе на левом плече. Ткань оказалась насквозь пропитана влагой. Пальцы мгновенно покрылись липкой, еще сохраняющей тепло жидкостью. Тяжело ранен. И крови мог потерять много.