Отвечать на газетную грязь мы уже пробовали и получили восемьдесят тысяч комментариев, из которых ни один не был в нашу пользу. Оправдывающийся всегда выглядит виноватым, и неважно, насколько он прав. Значит, оправдываться больше не будем. Людям нужно дать другой повод для разговоров, громче и интереснее, чем анонимная мать из «Эвенто», и такой, о котором Бенхамин дэ Эспарса не сможет промолчать в своих газетах.

Карла слушала, подавшись вперёд и уперев ладони в столешницу, и с каждой моей фразой в её серых глазах разгорался азарт. Привычная скука слетела с неё быстро, и на её месте проступило что-то очень живое и голодное. На съёмках у Максимо я видел её такой лишь однажды, когда она вдруг поняла, как сыграть сцену, над которой билась полдня.

— Оператора я возьму у отца, — перебила она, не дослушав. — Он снимал для нас гоночную серию, работает быстро и не задаёт вопросов. Массовку наберу сама, из тех, кому можно доверять. А грим… — Она прикусила губу. — Грим я, пожалуй, сделаю себе сама. Ночью никто не поедет.

— Поедут, если хорошо попросить.

— Ты плохо знаешь гримёров, Вик. — Она тряхнула влажными волосами. — Ладно. А если они откажутся? Те, о ком ты говорил.

— Не откажутся. Им такое предлагают впервые в жизни.

Карла снова рассмеялась, на этот раз звонко, и вытащила из кармана пальто телефон. Пальцы у неё уже бегали по кнопкам, перебирая записную книжку.

Катрин всё это время стояла у стены, скрестив руки, и наблюдала за нами. Выражение её лица легко читалось: в этом кабинете остались два человека, у которых одновременно отказал рассудок, и ей выпало находиться с ними в одной комнате. За армейскую службу ей наверняка доводилось видеть немало глупостей, и по её взгляду выходило, что наша прочно заняла место где-то в первой тройке.

— Вы это сейчас серьёзно? — наконец поинтересовалась она ровным голосом.

— Да, серьезно, — отозвался я, не отрываясь от листа.

— Против вас газеты, прокуратура, налоговая и половина парламента. А вы собираетесь за ночь снимать ролик.

— Ага, — кивнула Карла, не поднимая глаз от телефона.

Левая бровь Катрин медленно поползла вверх.

— Вы оба больные на голову.

— Зато с нами не скучно, — улыбнулся я.

Карла соскользнула со стола и отошла к двери, прижимая телефон к уху и нетерпеливо постукивая каблуком по паркету в такт гудкам. Катрин вздохнула, отлепилась от стены и подошла к окну. Глядя во двор, где под фонарями мокли кипарисы, она пробормотала что-то про отряд, в который её угораздило попасть, но прозвучало это скорее устало, чем зло.

Захар вернулся ближе к девяти, когда Карла уже уехала, прихватив мой исчерканный лист и пообещав позвонить, как только соберет людей. Куртка на нём промокла насквозь, и от неё тянуло дождём и бензином, а на ботинках подсыхала рыжая глина.

— Аэростат нашёл, — доложил он, опускаясь на стул напротив. — Рекламный, двадцать с лишним метров в длину. Остался после выставки сельхозтехники, хозяин держал его на складе за аэродромом и давно не надеялся сдать. Буквы нанесут к четырём утра. С моста прочитать будет можно.

— Где поднимаем?

— Над Эмеральд-Тауэр.

Улыбку я прятать не стал, да и не особенно пытался.

Эмеральд-Тауэр видна из любой точки делового квартала и почти из любой точки Фаворы. Каждый банкир, каждый брокер и каждый чиновник, приезжающий утром на работу, первым делом упирается в неё взглядом. Повесить над ней надпись VIDA означает повесить её перед глазами всех, кто сейчас звонит моим рекламодателям и пишет мне повестки. Лучшего места в этом городе не найти, даже если очень захотеть.

— Крыша?

— Да., — покачал головой Захар. — Только там антенны, ветер на такой высоте сумасшедший, будет сложно, но мои ребята справятся. Правда там взлетная площадка.

— Чья она?

— Управляющей компании. — Он вытащил из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумагу и положил передо мной. — Я съездил к управляющему. Объяснил, что семье дэ Фуэго нужна площадка на трое суток под технические работы, и выкупил по тройному тарифу.

— И он ни о чём не поинтересовался?

— У дэ Фуэго в башне целый этаж, сеньор. — Захар стряхнул капли с седого ёжика. — С диспетчерской аэропорта тоже договорился. Пока трос не длиннее трёхсот метров и на аэростате горят огни, им всё равно, что на нём написано. Мой знакомый по старой службе сидит у них на смене.

Я развернул бумагу и пробежал её глазами. Договор аренды на трое суток, печать управляющей компании, размашистая подпись и сумма, за которую в Корсе можно было снять приличный дом на полгода.

Управляющий наверняка позвонит отцу. Не сегодня, так завтра, когда над башней повиснет двадцатиметровый баллон с моим логотипом. Но к тому времени отменять что-то будет уже поздно, а Тайрон дэ Фуэго слишком дорожит лицом семьи, чтобы устраивать на глазах у всего квартала сцену с перерезанием троса.

— Спасибо, Захар.

— Не за что. — Захар поднялся, и стул под ним облегченно скрипнул. — Грузовик пригонят к трём. Я буду там сам.

Ева появилась минут через двадцать, принеся с собой пухлую папку, перетянутую резинкой. Ее она бросила мне на стол.

— Мария тонет в исках, так что недвижимостью я заняла себя сама, — объявила она, усаживаясь на подлокотник дивана. — Здесь всё, что сейчас продаётся в Буэнависте и стоит хотя бы того, чтобы на это смотреть. Остальное я выкинула.

Я стянул резинку и раскрыл папку. Объявления, выписки из кадастра, фотографии, некоторые совсем старые, на пожелтевшей бумаге, с загнутыми углами. Ева прошлась по району тщательно.

— Начни с главного.

— вот. — Она подалась вперёд и постучала ногтем по верхнему снимку. — Табачная фабрика у реки. Построена больше века назад, когда в Буэнависте ещё жили приличные люди. Закрылась лет двадцать назад, с тех пор переходит от одного банка к другому, и никто не знает, что с ней делать. Красный кирпич, два корпуса в три этажа, внутри чугунные колонны и своды, окна в человеческий рост. Территория огорожена, во дворе бывшие склады и сушильни.

На снимке тянулся вдоль набережной длинный фасад с рядами высоких арочных окон, половина стёкол выбита, на крыше растет какое-то упрямое деревце. Корпуса стоят ровно, кладка не поплыла, и даже на старом снимке видно, что строили её на века, а не до первой проверки.

На Земле подобные здания спасали одно за другим. Старые фабрики превращались в торговые центры, галереи и рынки, и вокруг них за пару лет вырастали кварталы, в которых квартиры стоили дороже, чем в центре. Людям нравится ходить за покупками туда, где у стен есть история. Здесь до этого ещё никто не додумался, и банк, судя по цене, мечтает избавиться от фабрики любой ценой.

— Берём, — произнёс я. — Под торговый центр. Вместе с территорией.

Ева удовлетворенно кивнула и чиркнула что-то в блокноте.

— Дальше дома. — Она перевернула несколько страниц. — Этих три, и я бы на твоём месте взяла все. Улица, которая идёт от моста к фабрике. Строили их судовладельцы и торговцы, тоже лет сто назад, для себя и для сдачи внаём.

Первый дом стоял углом, с круглой башенкой над перекрёстком и коваными балконами на каждом этаже. Второй был длинным, в четыре этажа, с внутренним двором, и все квартиры выходили дверями во двор. На фотографии с галерей свешивалось бельё, а во дворе стояла каменная чаша фонтана, давно забывшего, что такое вода. Третий оказался самым нарядным: изогнутый фасад, мозаика из цветной плитки у входа, лепнина под карнизом и окна, над каждым из которых кто-то когда-то не поленился вырезать каменный цветок.

— Потолки под четыре метра, — продолжала Ева. — Лестницы дубовые, перила ещё родные. В подъездах сохранилась плитка, которую сейчас никто не делает. Половина квартир пустует, в остальных живут старики и семьи, которым больше некуда идти. Наследники бывших хозяев давно разъехались и будут счастливы получить хоть что-то.

— Жильцов не трогаем. Никого не выселяем, договоры аренды оставляем как есть.