Ольбрихт выключил лампу. Лёг на диван в кабинете, не раздеваясь. Закрыл глаза. Первый день закончился. Завтра второй: реакция фронтов, переговоры с командующими, присяга, и тысяча вопросов, на которые нет ответов, и тысяча решений, которые нужно принять. Но это завтра. Сегодня Берлин под контролем. Германия без фюрера. Мир другой. Ольбрихт заснул. Часы на стене показывали полночь. Тринадцатое декабря.

В шестом часу утра тринадцатого декабря дежурный офицер связи принёс в кремлёвский кабинет расшифровку радиоперехвата, и Сталин, читая её при настольной лампе с зелёным абажуром, единственном источнике света в комнате, потому что за окном стояла та плотная декабрьская темнота, которая в Москве тянется чуть не до девяти и которую московские старики называют тёмным утром, отделяя его от чёрной ночи, почувствовал по тому особенному облегчению, с каким лейтенант стоял у двери, глядя в сторону, что сам лейтенант сознаёт важность принесённого, но ещё не догадывается, насколько эта важность велика.

Берлинское радио, четыре часа ночи по московскому времени, повторяющееся сообщение. Генерал-полковник Бек, обращение к нации. Гитлер мёртв. Вермахт подчиняется новому командованию.

Сталин дочитал, поднял глаза и встретился взглядом с лейтенантом. Лейтенант был молод, лет двадцати пяти, с серым после ночной смены лицом, и в его осторожной готовности уйти, не оказаться лишним, было то особое уважение, какое подчинённые проявляют не к человеку, а к должности, и которое сам Сталин ещё помнил, потому что когда-то стоял в дверях так же.

— Молотова ко мне, — сказал он. — К восьми Шапошникова. Идите.

Лейтенант вышел. Сталин остался один.

Он подошёл к окну. Москва лежала за стенами Кремля, тёмная, дышащая инеем, ещё не знающая, что с ней произошло этой ночью. Где-то в Лондоне сейчас будили Черчилля, и Черчилль, ещё в постели, читал листок с теми же словами и тянулся к бутылке на тумбочке, ибо ночные новости, как имел обыкновение говорить сам Черчилль ещё в тридцать девятом, требуют виски. Где-то в Вашингтоне Рузвельт, наверное, ещё не лёг, потому что в Вашингтоне было десять часов вечера, и Гопкинс сидел у его камина. И на полутора тысячах километров Восточного фронта в эту минуту два с половиной миллиона немецких солдат, выйдя на поверку или возвращаясь с поста, узнавали из утреннего сообщения о смерти своего верховного главнокомандующего, и каждый из них в своём ровике, в своём блиндаже, у своей промёрзшей пушки переживал эту новость по-своему, в соединении с собственной судьбой, как переживается всякая великая новость, за которой никто не успевает увидеть себя сразу, а каждый видит сначала себя в первой и самой эгоистической мысли.

Этого не было в учебнике.

Сталин думал об этом, стоя у окна, и думал странную мысль, которая раньше ему в голову не приходила, потому что не было повода ей прийти. Он думал, что учебник, по которому он шёл пять с лишним лет, написан на земле, где Гитлер дожил до апреля сорок пятого, где блокада длилась девятьсот дней и где двадцать семь миллионов советских людей были мертвы прежде, чем над Берлином подняли знамя; и что земля эта при всей своей реальности существовала для него, Сталина, только в виде страниц учебника, прочитанного когда-то под дождём в казарме, когда он ещё был сержантом Волковым и не верил ни в какие пробуждения. И вот эта другая земля, реальная только в его памяти, которой больше никто на свете не разделял, в эту минуту переставала быть путеводителем, потому что в той, прежней истории Гитлер пережил десятки покушений и умер по собственной воле в тридцати метрах от того места, где теперь, в этом мире, лежал убитый. Учебник кончался не сразу, но он кончался; и нельзя было сказать, кончился ли он сегодня утром или начнёт кончаться постепенно, страница за страницей, по мере того как новые отличия будут накапливаться и расхождения становиться глубже.

Сталин думал о Беке.

О Беке он помнил из учебника немного, тот общий контур, какой остаётся в голове через много лет после прочтения: кайзеровский офицер, штабист, в тридцать восьмом году ушедший в отставку, потому что отказался готовить план нападения на Чехословакию. Дальше — туман, отдельные строчки, мелькнувшая фамилия в перечне заговорщиков сорок четвёртого года, и более ничего. По всему выходило, что Бек оставался фигурой третьего плана, доживавшей свой век в стороне от власти, и Сталин за пять лет ни разу всерьёз о нём не думал, потому что человек, ушедший от Гитлера в тридцать восьмом, казался к Гитлеру не вернувшимся уже никогда. А Бек вернулся; и не в том качестве, в каком о нём забыл учебник, а первым лицом государства. И это было первое, что предстояло принять.

За Беком стоял Гальдер, остававшийся начальником Генштаба, и Сталин понимал, почему он остался: потому что Гальдер был механизм, без которого армия в эти первые дни не работала бы, и потому что Гальдер был с ними с самого начала, единственный, кто посмел сказать Гитлеру в декабре то, что сказал, и сказал арифметикой, против которой никто не нашёл возражения. И за Гальдером стояли армия, сохранившая управляемость, промышленность, по существу не пострадавшая от британских налётов, двадцать пять миллионов мужчин призывного возраста и Рур, в эту минуту работавший в две смены, как работал он при Гитлере, и при Веймарской республике, и при кайзере, и при Бисмарке, и работать будет, пока стоит Германия.

Сталин отвернулся от окна, прошёл к столу, сел. Лампа с зелёным абажуром бросала на стол маленький круг света, и в этом круге лежали папки, расшифровка, остывший стакан чаю в подстаканнике, очки, которые он надевал последний год при чтении мелкого шрифта. За кругом света кабинет тонул в полумраке.

Он думал о том, что планировал четыре удара против Гитлера, которые теперь придутся не по нему.

В разговоре с Шапошниковым две недели назад, отдавая распоряжение о пятнадцатом декабря, он не успел подумать, против кого именно эти четыре удара рассчитаны; ему казалось, война устроена так, что её ведёт армия против армии, а человек, стоящий во главе, имеет лишь долю значения. Сейчас он понимал, что доля эта огромна. План Мерецкова на Мгу был построен на знании двух простых вещей: что 18-я армия Линдемана растянута и что 21-я и 227-я дивизии в стыке стоят на месте, потому что приказа отойти не получат. При Гитлере такого приказа не было бы. При Гальдере он будет; и единственный вопрос, успеет ли Гальдер за двое суток между сегодняшним утром и началом артподготовки отдать его и провести до командиров дивизий. Сталин думал, что не успеет, потому что новый порядок ещё не утрясся, и потому что Гальдер в первые дни будет занят армиями, а не дивизиями, и потому что 227-я только пришла из Франции и её отвод требует расчётов, которые в первые сутки переворота никто не сделает. Мга возьмётся. Но 227-я уйдёт, не уйти не сможет, потому что Линдеман получит приказ на отвод задолго до того, как русские танки замкнут кольцо. Котла не будет.

И в Москве не будет, и под Смоленском, и на Юге у Кирпоноса. Везде, где четыре удара рассчитывались на упрямство Гитлера, ответом будет расчётливость Гальдера. Города возьмутся, территория будет отвоёвана, флаги будут подняты. Но армии останутся, и за армиями останется Германия, а за Германией Бек, который весной будет считать другой план, исходя из других цифр и другой карты.

Сталин подумал и об этом, что война, которую он строил пять лет ради того, чтобы выиграть её короче и меньшей кровью, может оказаться длиннее, потому что Гальдер будет вести её разумнее, чем Гитлер; и что в этом видна та особая ирония истории, которая заметна только тому, кто видит её сразу с двух сторон, и которой нельзя ни досадовать, ни радоваться, потому что досада и радость одинаково бесполезны перед фактами.

Он встал, прошёлся вдоль стола, подошёл к карте.

Карта висела во всю стену, плотная, исхоженная синими и красными флажками, с пометками карандашом на полях, которые он сам и делал в течение пяти лет. На карте стояло ещё то, что было вчера: 18-я армия Линдемана, группа армий «Центр», группа армий «Юг», стрелки немецкого наступления, упёршиеся в красные линии. Это была карта, на которой ещё стоял Гитлер. Сталин смотрел на неё и понимал, что её предстоит перерисовывать, не переставляя флажков, а меняя смысл стрелок; и что новые стрелки будут идти в ту же сторону, но из других побуждений.