— Ирха, давай ты, — негромкий и напуганный.

— Тебе приказали, — тут же снимает с себя обязанности та, что в углу. Из-за стола я её не вижу, но уверена, она так и не покинула место.

Пытаюсь приподняться на руках, и они предательски дрожат, будто из меня вышла вся сила. Но мне удаётся хотя бы сесть. А девчонка мелкими шажками приближается в мою сторону.

— Альта Эйлин? — зовёт меня незнакомым именем. Но я уверена, что обращается ко мне. Больше здесь никого нет.

— Я…, - сиплю, радуясь, что удалось произнести первое слово. — Воды, — прошу, и она тут же принимается озираться по сторонам.

Это не кухня и не комната, какой-то странный подвал или подсобка со столом, на котором, по всей видимости, меня только что обмывали для похорон.

Я одета и жива. По крайней мере, так кажется.

Пью воду из ковша, который принесла одна из служанок, и всматриваюсь в жестяной поднос, стоящий рядом. Отражение слишком размытое, только уже понятно, что мои короткие волосы сейчас отчего-то отросли.

— Оставьте нас, — снова голос, но уже другой мужчина в проёме. Статный, широкоплечий, внимательный взгляд маленьких глаз и орлиный нос делают его похожим на птицу. Он проходит внутрь, а служанки тут же выпархивают, и слышу их вздох облегчения.

Он внимательно рассматривает меня, будто пытается найти что-то определённое, а потом произносит.

— Эйлин, почему ты жива?

И его голос не осуждающий, а какой-то тихий и вкрадчивый.

А что до встречного вопроса: почему меня называют чужим именем? И вообще, глупо спрашивать у человека, отчего он дышит и ходит.

Моргаю, не в силах подобрать верного ответа.

— Ты не подавала признаков несколько дней, — настаивает он, а у меня и без него каждый волос встал по стойке смирно на теле. — И теперь смотришь на меня, как ни в чём ни бывало?

— Я спала, — предполагаю. А вообще, кажется, и сейчас сплю. Потому что иначе невозможно объяснить, что со мной происходит.

— Тебе следует бежать, — он протягивает мне руку, ожидая, что я тут же вложу в неё свою. Но я его не знаю. Ни имени, ни фамилии, ни кем он вообще приходится какой-то Эйлин. — Как только Ардос вернётся, он сделает всё, чтобы от тебя избавиться, потому что…

Дверь пинают с такой силой, что она отлетает, врезаясь в стену, и чуть не рассыпается на части. Передо мной снова незнакомец, от которого веет холодом. Но, если того потребуется, я буду защищаться до последнего!

— Так-так, что я слышу? — трость снова делает несколько ударов по плитам, — мой комендант готовит заговор? Блэквуд, вряд ли ты пригодишься в Каменных карах или Копях Забвения, там всё же нужны обе руки.

Скольжу взглядом по кителю того, кто хотел мне помочь, отмечая, что увечье не сразу бросается в глаза. Если он протягивал мне правую руку, значит, черноволосый говорит о левой.

— Остаётся Готтард или Дымные Кузни, не лучшие из мест для того, кто недавно обзавёлся семьёй. И что прикажешь сказать твоей жене?

Ухмылка скользит по надменному лицу, и это, пожалуй, первый случай, когда я начинаю ненавидеть человека, даже не зная его имени. В серых глазах снова видны золотые всполохи, и меня одолевают сомнения. Может, это и не человек вовсе.

Слегка поворачиваю голову, и взгляд останавливается на ножницах. Не лучшее из оружий, но на безрыбье и рак рыба. Пока вошедший изучает коменданта, незаметно, как мне кажется, кладу руку на чёрный металл.

— Что ты предлагал моей жене? — задаёт вопросы едкий тип. — Разве не знаешь, какое наказание ждёт того, кто осмелится помочь беглой драконице?

Он подходит ближе и останавливается в полуметре, перебегая взглядом с меня на Блэквуда, а потом цокает языком, будто журит.

— Я назначил тебя на должность коменданта, потому что был знаком с твоим отцом, да будет хвала его душе в Гелиоре. Кому нужен однокрылый дракон, скажи мне, Финн?

Он сказал «дракон»? Это какая-то аллегория?

Комендант смотрит на меня, а я не желаю вмешиваться, потому что до конца не осознаю свою роль в этой игре. Но что-то мне подсказывает, что женщина здесь не имеет особого права голоса.

Желваки ходят на лице Блэквуда, и он на секунду закрывает глаза, пока рядом застыл черноволосый, упершись обеими руками в трость с костяным набалдашником, изображающим летающую ящерицу.

— У тебя есть последний шанс, Финн. Только из уважения к твоим предкам. Покинь эту комнату.

— И что будет с Эйлин, Ардос? — поворачивает он голову в сторону, как оказалось, моего мужа.

— А это уже решать не мне, а Великому Совету. Разве ты сам не видишь, что это не моя жена, — говорит он, а у меня внутри всё сжимается от страха. Неужели, он знает, кто я? — И таким место не в моём замке, а далеко за его пределами.

Слова звучат как смертный приговор, вынесенный без суда и следствия. Мой взгляд перемещается с напряженной фигурой Финна на суровое лицо Ардоса, на котором лишь неприкрытая враждебность и высокомерие.

— Великий Совет? — хрипло переспрашивает Финн, и в его голосе впервые слышится неприкрытая тревога. И хоть я не знаю, что это, догадаться не трудно.

— Она не Эйлин, — жестко обрывает его Ардос, и его взгляд, до этого скользивший по мне с холодным презрением, вдруг задерживается, становясь каким-то странным изучающим. Словно он пытается разглядеть сквозь мою жалкую личину что-то скрытое, давно забытое. — И ты это знаешь, Блэквуд. К чему фарс?

Раньше золото было для меня благом, теперь — отвращением. Жёлтые глаза смотрят в мои, будто пытаются подавить волю, но я уже пришла в себя и готова к защите. По крайней мере, я так просто не дамся.

— Кто же я, по-твоему, Ардос? — надеюсь, правильно назвала его имя. Голос не мой, но в слова вкладываю уверенность и спокойствие. Главное — не показывать собственного страха. И прохладный металл ножниц, накрытых моей ладонью, нагрелся до температуры руки.

— Это решать не мне, — склоняет голову вбок. — Но Акрион не знает случаев воскрешения дракониц. Хотя, — кривит губы, — несмотря на своё происхождение, ты оказалась войдом, а не солнцерождённой. Ни магии, ни ипостаси, ни материнства. Ты ничего не смогла дать мне, Эйлин. Так отчего хвататься за свою никчёмную жизнь, когда она покинула тело?

Его серые глаза, в которых снова вспыхивают золотые искры, буравят меня, словно скальпелем рассекая душу. Я чувствую себя пойманной бабочкой, приколотой булавкой к лацкану его сюртука. И хоть половина слов мне не ясна, а о сути произнесённого могу лишь догадываться, продолжаю.

— Моя жизнь ничем не хуже твоей. Лишь богу ведомо, кому рождаться, а кому умирать. Моё время не пришло, Ардос.

— Это мы ещё посмотрим, — видно, ему надоело обмениваться репликами, и он отправляется на выход, бросив взгляд на темнеющую крышку гроба. А я не дышу, в напряжении смотря ему вслед. Кажется, справилась. Пока что. Но что будет потом?

— Блэквуд, — звучит ненавистный голос из конца комнаты. — Проводи эрдану Эйлин в её покои. Пусть отдохнёт перед трудной дорогой.

Он играет со мной, как кошка с мышью. Дразнит, упивается властью. Ждёт молитв и раболепия? Рыданий и коленопреклонения? Похож на таких, но кто знает, что кроется за красивой маской злодея.

— Идём, — голос Блэквуда не такой мягкий, как прежде. Больше похож на приказ. Он отводит взгляд, словно чувствует себя виноватым, и я, ухватив с собой ножницы, прячу их в складках платья и следую за ним в коридор. Насчитываю с десяток шагов прямо, потом направо и снова около десяти. Поднимаемся по лестнице и становится теплее. Выходит, мы были где-то на цокольном, а теперь на уровне первого этажа.

Служанки испуганно жмутся к стенам. Кто-то роняет посуду, и она бьётся о пол фаянсовыми брызгами, добираясь до моих ног. Чёрное траурное платье весит, как шуба. В таком не пробежаться до уезжающего автобуса. Да и не надо, потому что, судя по канделябрам на стенах, в которых горят свечи, вычурной резной мебели по периметру коридоров и кованой лестнице, здесь лошади внешние, а не внутренние.