— Я им приношу сигареты, — довольно сухо ответила она. — Или трубочный табак…
Он никогда не бывал в учреждении, от которого она работала, находившемся в одной из пристроек к ратуше. Она его туда не звала, а он не смел ее об этом попросить.
Там прошла значительная часть ее жизни, о которой он ничего не знал.
Теперь же он испытывал потребность узнать о ней все, чтобы сохранить в своей памяти.
На следующий день он не без труда разыскал это учреждение, в приемной которого сидели и терпеливо ждали престарелые люди.
Прошла молодая женщина, увидела, что он в растерянности стоит посреди комнаты.
— Кого вы ищете?
— Я муж мадам Селерен… Мне хотелось бы поговорить с ее начальником.
— Это мадам Мамен… Она вас, конечно, примет, как только от нее выйдет посетитель. Я предупрежу ее, что вы здесь…
Глава 4
Из кабинета вышел инвалид на костылях.
— Прошу вас, мсье Селерен, мадам Мамен вас ждет…
Стены были выкрашены в светло-зеленый цвет, светлая конторская мебель…
Директриса была примерно такая же полная, как Натали, но менее рыхлая. Она не улыбалась, хотя принимала его весьма любезно.
— Вы муж нашей бедной Селерен? Садитесь, прошу вас…
Он понял, что работники социальной защиты не называют друг друга по имени.
— Я собиралась пойти на похороны, но мне сказали, что они будут в тесном кругу. Мсье Селерен, я выражаю вам свои самые искренние соболезнования… У вас была замечательная жена… Передо мной прошло множество девушек и молодых женщин, но таких, как она, я больше не встречала. Можно сказать, она выбирала для себя самые трудные, самые неприятные случаи.
Лицо у нее было мучнисто-бледное, а глаза не голубые, как у Натали, а серые.
Селерен был растроган и не знал что сказать. Зачем он пришел в это учреждение, являвшее собой некое сочетание государственной конторы и монастыря?
Мадам Мамен прекрасно могла бы выступать в роли игуменьи. Однако она не совсем утратила склонность к кокетству, так как на ней было шелковое платье в мелкий цветочек.
— Мне сказали, что она стала жертвой дорожного происшествия…
— Да, это верно.
— Я не читаю газет и узнала о случившемся только через два дня. Где же произошла эта трагедия?
— На улице Вашингтона…
— Видимо, у нее были какие-то свои дела в этом районе. У нас там нет подопечных, и в любом случае это не ее участок…
— Не понимаю… В какие часы она работала?
Он сам не знал, почему задал этот вопрос. Наверное, чтобы немного больше узнать о жизни жены.
— По сути дела, у наших сотрудниц нет твердого расписания работы… Они знают свой участок, адреса, по которым они должны ходить. Время, которое они уделяют каждому подопечному, определяют они сами. Ваша жена, например, не колебалась, если нужно было сделать уборку у самых немощных… Я всегда подозревала, что она тратит деньги из своего кармана, чтобы купить им чего-нибудь вкусного… Хотите посмотреть ее рабочее место?
Мадам Мамен встала со стула, и Селерен заметил, что у нее что-то с ногами. Передвигалась она с трудом. Она открыла дверь, пересекла какое-то помещение, должно быть гардероб, и они оказались в комнате с такими же зелеными стенами и огромным столом посередине, вокруг которого сидели и работали с десяток молодых женщин.
— Они знакомятся с новыми заявками, которые поступают к нам каждый день.
Мадам Мамен указала на пустой стул.
— Селерен сидела здесь…
На него устремились любопытные взгляды.
— Она никогда тут подолгу не засиживалась, потому что торопилась навестить своих старичков и старушечек, как она их называла.
— Вы думаете, у нее это было проявлением сострадания?
— Это было самопожертвование.
Он не осмелился сказать, что думает об этом. Он задавался вопросом, а не было ли все это для нее некой отдушиной? Здесь все восхищались ее самоотверженной работой, ставили в пример новеньким.
Для несчастных, к которым она ходила, Аннет была, можно сказать, всем, что у них еще оставалось в этом мире. Наверное, они с нетерпением ждали ее, а она помогала им легче переносить одиночество.
— До свидания, — попрощался он с молодыми женщинами.
Он вернулся в кабинет директрисы.
— Благодарю вас, мадам Мамен. Я мало что знал о жизни моей жены за стенами дома. Теперь у меня появилось какое-то представление об этом. Много ли среди ваших сотрудниц замужних женщин?
— Нет, довольно мало.
— А у них есть дети?
— Как правило, они уходят от нас, как только у них появляется первый ребенок.
Аннет не ушла из этого учреждения. Она занималась судьбами сотен незнакомых ей людей, а в итоге почти не знала собственных детей.
Ее настоящая жизнь проходила не на бульваре Бомарше. Поэтому ему так часто приходилось с тревожным любопытством наблюдать за ней.
Не от него ли она бежала? Время от времени он спрашивал себя об этом.
Между ними никогда не было доверительных разговоров, в которых открываются сердца.
Он любил Аннет всей душой. И был униженно благодарен ей за то, что согласилась взять его в мужья.
Не сожалела ли она об этом впоследствии? Была ли она создана для семейной жизни?
Он направился на улицу Севинье, это было рядом. Уже стало совсем тепло.
Приближаясь к старинному особняку, Селерен ускорял шаг. А разве у него самого не было своего убежища? Что бы он стал делать, если бы не было мастерской, не было его товарищей по работе?
— Здравствуйте, мсье Жорж…
Все любя называли его так. Как и каждое утро, мадам Кутано раскладывала украшения в витринах.
Остальные уже склонились над своими верстаками.
— А вы, патрон, опаздываете. С вас бутылка божоле.
— Согласен.
Пьерро радостно вскочил, чтобы бежать за бутылкой.
— Как там брошка? Дело продвигается?
— Оправа идет с трудом — камни разной величины, но все будет в порядке…
Работы становилось все больше и больше. В начале изготавливаемые в мастерской украшения шли в руки торговцев ювелирными изделиями. Но мало-помалу сложился свой круг постоянных заказчиков. Богатые женщины, мужчины, которым хотелось сделать какой-нибудь необычный подарок, обращались непосредственно к Селерену.
Вот как, например, мадам Папен. Она унаследовала невероятное количество старинных драгоценностей. Камни и жемчужины были великолепны, а вот оправы устарели, вышли из моды.
В мастерскую нужно было подниматься по лестнице — лифта не было, а ей уже перевалило за шестьдесят. Тем не менее она получала удовольствие от посещения мастерской на улице Севинье. Драгоценности она приносила по штучке, словно желая продлить приятные минуты, и очень любила поболтать с мадам Кутано. А та всегда заботилась о том, чтобы дверь в мастерскую была закрыта еще до ее появления, потому что с мадам Папен могло бы статься давать советы мастерам, расположившись у них за спиной.
Селерен как раз работал над ее заказом. Он придумал по меньшей мере три различные оправы и в конце концов остановился на одной из них, орнамент которой, очень строгий, но все же в духе начала века, его удовлетворял.
Эту работу делал он сам, ведь он не утратил привязанности к своему верстаку. Больше двух часов он провозился с белым золотом, которое выбрал для оправы, а в последнюю минуту добавил еще ободок из желтого золота.
Для пользы дела нужен был бы еще один работник, но площадь мастерской не позволяла поставить для него верстак. Из-за этого приходилось отказывать некоторым заказчикам.
Обычно отвергались самые простые работы.
— Поймите, мадам, такая вещь, какую вы себе представляете, найдется в любом хорошем магазине, и она обойдется вам гораздо дешевле, чем если мы ее изготовим по вашему заказу…
По утрам часто забегал Брассье.
Торговцы драгоценностями тоже заказывали уникальные вещи.
— Вчера встречался с Руланом и сыновьями. Им хотелось бы получить дюжину очень красивых и как можно более оригинальных вещей для своей витрины на улице Георга Пятого.