Я ушла так, что дверца буфета дрогнула и одна чашка упала на пол. Почему-то именно чашку я помнила лучше лица бабушки.

— Евгения Андреевна?

— Мы не общались.

— Я понимаю.

— Нет, вы не понимаете. Мы правда не общались. Совсем.

— Тем не менее вы указаны в завещании.

Я выпрямилась. На другой стороне улицы Антон наконец открыл заднюю дверь своей машины. К нему подошла Виктория. Я увидела только светлые волосы и руку, которой она придерживала капюшон. Он достал пионы. Я отвернулась.

— Что она оставила?

Руднев сделал короткую паузу.

— Имущество в Зареченске. Я предпочёл бы обсудить детали при личной встрече.

— Квартира?

— Нет.

— Дом?

— В документах объект проходит как усадебный комплекс. Воронцов постоялый двор.

Я решила, что ослышалась.

— Что именно?

Он повторил. Название я знала с детства — туда меня иногда возили к бабушке. Большой тёмный дом за лесом. В памяти он был огромным, гораздо больше обычного дома.

— Он принадлежал бабушке?

— Полностью. Земельный участок и строения. Совладельцев нет.

— Обременения?

— По выпискам, которые у меня есть, нет.

— Площадь?

Руднев назвал цифру. Тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра. Я повторила её про себя и впервые за весь разговор подумала не о бабушке. Тысяча двести восемьдесят четыре — это не «старый деревянный дом». Это отопление, кровля, электрика, фундамент, десятки окон, инженерия, которую один человек не обслуживает между делом. Даже если половина помещений была нежилой, объект такого размера мог стоить серьёзных денег. Или съедать их так быстро, что лучше сразу отказаться.

— Земля?

— Почти четыре гектара. Точный размер назову при встрече.

Я потянулась к бардачку за ручкой и записала на обороте чека: 1284 / ~4 га. Потом ниже — Зареченск. Слово получилось кривым.

— Есть долги по содержанию? Ограничения? Охранный статус?

— Часть вопросов я тоже хотел бы обсудить лично. В завещании есть отдельное возложение.

— Конечно есть.

— Простите?

— Ничего. Говорите.

— До двадцати четырёх часов тридцать первого октября две тысячи двадцать шестого года дом и участок нельзя продавать, дарить, закладывать или иным образом отчуждать.

На экране телефона было первое октября.

— А после?

— После, если вы примете наследство и остальные условия будут соблюдены, распоряжение имуществом будет вашим.

— Остальные условия?

Руднев ответил не сразу.

— Полный текст я оглашу при встрече.

— Михаил Сергеевич, вы же понимаете, как это звучит.

— Понимаю.

Он сказал это без обиды и без попытки придать голосу нотариальную тяжесть.

— Если я откажусь?

— Есть подназначенный наследник.

— Кто?

— Имя также назову при встрече.

— Почему?

— Потому что так будет корректнее.

Меня это всё равно раздражало.

— Когда?

— Завтра я могу принять вас в шестнадцать.

— Я в Петербурге.

— Прямой поезд прибывает около двух. Успеете.

Я записала адрес. Уезжать завтра в Зареченск я не собиралась. По крайней мере до того момента, когда посмотрела ещё раз на цифру 1284.

— Хорошо. Буду.

— И ещё одно.

Я прикрыла глаза.

— Конечно.

— Если по какой-то причине решите сначала заехать к дому, не входите туда одна.

Экран телефона ничего не объяснял.

— Почему? Он аварийный?

— Нет.

— Там кто-то живёт?

— Насколько мне известно, сейчас нет.

— Тогда что именно должно произойти со мной, если я войду одна?

Руднев молчал секунды две.

— Анастасия Григорьевна отдельно просила передать эту просьбу.

— До смерти?

— Да.

Я провела ногтем по краю чека. Бумага начала махриться.

— Она была уверена, что я приеду?

— Да.

Меня зацепило слово «уверена».

Я положила чек на синюю папку.

— До завтра, Михаил Сергеевич.

После разговора я несколько секунд сидела, не заводя машину. Антон уже уехал. На месте, где стоял его автомобиль, осталась тёмная мокрая полоса асфальта. Я открыла браузер. Первый запрос набрала неправильно: «Воронцв постоялый двор». Исправила. Сайт городской администрации. Краеведческий портал. Несколько фотографий. Я открыла первую. Дом выглядел больше, чем я помнила.

Два этажа, высокая ломаная крыша, длинная веранда, тяжёлый первый этаж из камня. Деревянная часть сверху потемнела почти до чёрного. По обе стороны от крыльца — окна, много окон; я автоматически начала считать, потом остановилась на двенадцати, потому что фотография обрезала фасад.

Подпись сообщала: «Воронцов постоялый двор. Предположительно 1871 год. Последний сохранившийся постоялый двор Старого Зареченского тракта».

Ниже шла справка: после закрытия дороги здание использовалось как жилой дом; вокруг него существовали местные легенды; будто бы двор продолжал принимать путников и после того, как тракт исчез с карт. Я пролистала. Легенды меня не интересовали. Меня интересовали фотографии, даты ремонтов и хоть какая-нибудь информация о состоянии здания. Нашла галерею.

1913 год.

Перед крыльцом стояли люди — семья Воронцовых, если верить подписи. Мужчины в тёмных костюмах, женщины в длинных платьях, девочка. У самого края кадра — ещё один мужчина. Высокий, в тёмном пальто, чуть в стороне от остальных. Я увеличила изображение. Лицо было зернистым, но различимым: тёмные волосы, прямой нос, выражение человека, которого фотограф отвлёк от чего-то более важного. Подписи перечисляли фамилии.

Последним стояло: «С. Чернов, управляющий постоялым двором».

Фамилия зацепилась, но я не поняла за что. Я открыла следующий снимок. 1998 год. На крыльце стояла бабушка. Я узнала её сразу — по тому, как она держала плечи, будто плохая погода была недостаточно уважительной причиной сутулиться. Рядом стоял мужчина. Я приблизила фотографию. Потом вернулась к снимку 1913 года. Снова к 1998-му. Проверила подписи. Даты. Ещё раз лицо. Между фотографиями было восемьдесят пять лет. На обеих мужчине было примерно тридцать пять.

Глава 2. Дом, которого нет на карте

К двум часам следующего дня я уже знала две вещи. Первый клиент окончательно исчез. Второй прислал сообщение: «Давайте вернёмся к концепции на следующей неделе». Денег это не добавляло, зато формулировка была вежливой. Я прочитала её в третий раз, закрыла ноутбук и посмотрела в окно поезда.

За стеклом шёл дождь. Не тот мелкий петербургский, который вчера висел в воздухе, а нормальный октябрьский ливень: вода бежала по окну широкими дорожками, деревья вдоль полотна сливались в серо-жёлтую полосу. Я ехала в Зареченск с одним чемоданом, ноутбуком и синей папкой о разводе, которую почему-то не догадалась оставить у Лизы. Наверное, потому что за последние сутки папки с документами стали подозрительно важной частью моей жизни.

Я собиралась вернуться в Петербург через два дня. Посмотреть дом. Выслушать завещание. Понять, можно ли эту недвижимость продать после тридцать первого октября и сколько придётся вложить, чтобы она не развалилась раньше. Если всё окажется слишком дорого — отказаться, пока решение ещё можно принимать головой, а не из жалости к семейной истории. План был хороший. По крайней мере, в вагоне.

Зареченский вокзал оказался меньше, чем я помнила. Серое двухэтажное здание, новый электронный экран над входом и старая металлическая крыша над платформой, которую я узнала раньше, чем поняла почему. Когда-то мама держала меня здесь за капюшон, чтобы я не подошла слишком близко к краю. Я вспомнила не её лицо. Руку с короткими ногтями и красную нитку на манжете пальто.

Поезд ушёл через две минуты. Шум растворился, и на платформе осталось человек десять — все куда-то быстро разошлись, будто дождь входил в местный тариф отдельно. Я поставила чемодан под навес и открыла карту. Адрес Руднева приложение нашло сразу. До конторы — одиннадцать минут на машине. Адрес Воронцова постоялого двора не нашёлся вообще.