Я ввела название. Ничего. Перешла в другое приложение — там стояла метка примерно в семи километрах от города. Без улицы. Без номера. В лесу. Увеличила масштаб. До определённого места шла обычная дорога, потом тонкая серая линия становилась пунктиром и исчезала. На спутниковом снимке угадывалась старая просека, заканчивающаяся большой тёмной крышей среди деревьев. Тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра недвижимости без нормального подъезда. Смета начинала составляться сама.

Приложение такси нашло машину быстрее, чем я ожидала. Белая «Веста». Сергей. Рейтинг 4,96. До подачи — три минуты. Через две минуты рядом остановился высокий мужчина лет шестидесяти с большим клетчатым зонтом.

— Евгения?

— Да.

— Сергей.

Он взял чемодан прежде, чем я успела возразить, и пошёл к парковке. На правом виске у него был тонкий белый шрам. Двигался он медленно, но чемодан поднял в багажник одной рукой. В машине пахло мокрой тканью, дешёвой мятной жвачкой и автомобильной печкой, которую включили слишком рано и слишком сильно.

— К Рудневу? — спросил он, когда мы выехали с привокзальной площади.

Адрес уже стоял в заказе.

— К нему.

— Потом куда?

— Пока не знаю.

Он кивнул так, будто ответ его устраивал. Зареченск за пятнадцать лет почти не изменился и совершенно изменился одновременно. На месте кинотеатра стояла аптека. Водонапорную башню подсветили снизу белыми прожекторами. Между двумя деревянными домами вырос магазин сетевой косметики с вывеской, которую было видно за квартал. Остановку у школы перекрасили. Липа рядом осталась прежней. Я поймала себя на том, что ищу глазами поворот к маминой улице, и перестала смотреть в окно.

— Воронцова? — спросил Сергей.

Я снова посмотрела на него.

— Почему?

— Фамилия в приложении.

Логично.

— Да.

Он некоторое время молчал.

— К дому потом поедете?

— Возможно. Там дорога действительно заканчивается за два километра?

— После дождя — примерно так.

— Проехать нельзя?

— Можно. Один раз.

Я ждала продолжения. Сергей чуть усмехнулся.

— Потом трактор искать.

— До поворота довезёте?

— Если позвоните — довезу.

Он вынул из кармана у двери небольшую визитку и протянул назад. На белом картоне было напечатано: «Сергей Лапин. Перевозки». Ни логотипа, ни сайта. Только номер телефона.

— Через приложение дешевле, — сказала я.

— Через приложение связь у леса пропадает.

Я убрала карточку в наружный карман сумки. У нотариальной конторы Сергей поставил чемодан под козырёк.

— Если к дому всё-таки сегодня — лучше засветло.

— Из-за дороги?

Он задержал руку на дверце машины.

— В основном.

Сказано было достаточно спокойно, чтобы я не стала спрашивать, что входит в «не в основном».

До встречи оставалось полтора часа. В кафе напротив я вместо работы снова открыла сведения о доме: крыша и водостоки выглядели недавними. Пятнадцать лет без меня не означали пятнадцать лет без ухода.

В шестнадцать без пяти я закрыла ноутбук и пошла через дорогу. Кабинет Михаила Сергеевича Руднева оказался настолько обычным, что я почувствовала облегчение. Светлые стены. Шкафы с одинаковыми папками. Компьютер. Кофемашина. Фикус возле окна с тремя сухими листьями, которые давно следовало убрать. Сам Руднев был мужчиной лет сорока пяти, в синей рубашке и очках с тонкой оправой. Он пожал мне руку, предложил кофе, получил отказ и сразу перешёл к документам.

— Сначала объект, — сказала я. — Потом семейные сюрпризы.

Он едва заметно улыбнулся.

— Разумный порядок.

На стол легла свежая выписка. Земельный участок — три целых восемьдесят семь сотых гектара. Основное здание — тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра. Отдельно два хозяйственных строения, баня, колодец и объект с назначением «ледник», который я мысленно отложила до момента, когда перестану удивляться самому слову.

— Нежилое?

— Основное здание сейчас зарегистрировано как нежилое.

— Коммуникации?

— Электричество, вода из скважины, автономное отопление. По техническому состоянию лучше смотреть на месте. Анастасия Григорьевна поддерживала дом до последнего.

Вот почему крыша не выглядела столетней.

— Охранный статус?

— Объект включён в муниципальный перечень исторически ценной застройки. Это не федеральный памятник, но по фасаду и отдельным элементам есть ограничения.

Я записала.

— Долги?

— По налогам нет. По коммунальным расчётам — тоже. Обременений, залогов, арестов нет.

— Рыночная оценка?

Руднев снял очки и протёр их салфеткой.

— Свежей нет. С учётом земли и состояния я бы не называл цифру без специалиста.

— Порядок.

Он подумал.

— Десятки миллионов, не единицы. Но это очень грубо.

Я записала оценку. Ещё вчера она выглядела бы спасением. Теперь рядом уже стояли крыша, ограничения по фасаду, почти четыре гектара земли и два километра плохой дороги.

— Теперь возложение, — сказал Руднев.

— Я готова.

Он открыл завещание. Первая часть совпадала с тем, что он сообщил по телефону: до полуночи тридцать первого октября нельзя отчуждать дом и землю. Потом началось то, ради чего нотариусы, вероятно, и научились читать документы совершенно бесстрастным голосом. С первой ночи после моего прибытия в Зареченск и до двадцати четырёх часов тридцать первого октября я должна была ночевать в основном здании каждую ночь без пропусков. Я попросила показать текст. Прочитала сама.

Потом ещё раз.

— Бабушка хотела, чтобы я месяц жила в лесу?

— Завещание требует ночевать в доме. Где вы будете находиться днём, оно не регулирует.

— Спасибо за свободу передвижения.

Руднев пропустил это.

— Важно другое. Само по себе неисполнение такого возложения не означает, что имущество автоматически в следующую секунду перейдёт другому человеку. Здесь могут возникнуть вопросы о действительности отдельных положений, способе исполнения и последствиях. Если потребуется — это уже работа суда.

— То есть можно не ночевать?

— Можно делать всё, что не запрещено законом. Но если вы хотите исполнить волю завещателя буквально, первая ночь — сегодня. Пропуск потом уже не восполнить.

На часах было без четверти пять.

— Очень удобно.

— Для вас — нет.

Он сказал это без улыбки.

— А если я откажусь от наследства?

— Тогда в дело вступит подназначенный наследник, если будут соблюдены предусмотренные законом основания.

— Имя теперь можно?

Руднев повернул документ ко мне.

— Северин Андреевич Чернов.

Я не сразу посмотрела на него. Сначала на строку. Полное имя было напечатано обычным шрифтом. Паспортные данные. Дата рождения. Тридцать семь лет. Я достала телефон. На экране телефона лицо на фотографии 1913 года было видно хуже, чем вчера в машине. Я увеличила. Потом открыла 1998-й.

— Это он?

Руднев наклонился ближе.

— Современный Северин Чернов очень похож.

— Очень?

— Я нотариус, а не эксперт по портретной идентификации.

— Вы его знаете лично?

— Да.

Это оказалось неожиданнее, чем хотелось бы.

— Насколько лично?

— Он мой клиент. Я удостоверял документы с его участием. У него действующий российский паспорт, ИНН, банковские счета, зарегистрированное имущество. С точки зрения реестров Северин Андреевич Чернов — вполне современный гражданин.

— Который выглядит как управляющий этого дома в тысяча девятьсот тринадцатом году.

Руднев посмотрел на снимок ещё раз.

— Да.

Он не стал рассказывать мне про плохое качество старых фотографий. За это я была ему благодарна.

— Родственник? Одинаковые имена в семье?

— Не знаю.

— Он объяснял?

— Я не спрашивал.

— Почему?

Руднев надел очки.

— Потому что люди приходят ко мне удостоверять сделки, а не доказывать право на собственное лицо.

Это тоже было разумно.