Странный брак, до неприличия странный. Я так и не смог понять, почему Павел на него согласился.

Бракосочетание случилось в октябре 1799 года, в момент, когда австро-русские противоречия достигли высшей точки накала. Войска Суворова только-только вырвались из швейцарской ловушки, и Павел во всем винил австрийцев.

А они вели себя крайне вызывающе. Особенно первая скрипка в венском политикуме, наглый барон Тугут, с челюстью как ковш бульдозера, лжец и двуличная тварь, убийца французских послов.

Вскоре последовал разрыв, мы покинули 2-ю коалицию. Через полгода отозвали своих дипломатов из Вены.

И вот к таким «друзьям» Павел отправил дочь со словами, что приносит ее в жертву.

В жертву — чему⁈

Что за странная политика — подражать Агамемнону, поставившим дочь под жертвенный нож ради похода на Трою, и одновременно писать любезные письма Наполеону!

Венский двор словно мстил Петербургу за сближение с Францией. Александру ожидал самый скверный прием, ее начали мучать, склоняя, вопреки брачному договору, к принятию католицизма. А когда она забеременела, ей предоставили лекаря, поднаторевшего в интригах, а не в медицине.

Павел писал в Вену. Требовал внимательнее отнестись к проблемам здоровья дочери. Ему лживо отвечали, что беспокоиться не о чем.

И вот итог.

— Ты накажешь их? — всхлипывала мне в плечо Мария Федоровна. — Эту подлую сицилийскую сучку?

Она имела в виду супругу австрийского императора Франца II, Марию Терезию Бурбон-Неаполитанскую. До Петербурга дошли слухи, что она преследовала невестку из ревности. Ей показалось, что невестка напоминает мужу его первую жену, вюртембергскую принцессу.

— Успокойся, дорогая. Мы объявим траур. Насчет Вены подумаю. В любом случае наши отношения далеки от прекрасных, о союзе с нами пусть забудут на веки вечные, — мямлил я и гладил плечо жены, не зная, что еще предпринять.

Юную Александру по-человечески было жаль, но, конечно, меня не переполняло такое горе, какое должен был чувствовать Павел. С мерзким цинизмом даже подумал о политических выгодах, кои можно извлечь из сложившейся ситуации.

Передав на попечение прибежавшим фрейлинам императрицу, я свернул и беседу с Ламсдорфом. Участь его предрешена. Насчет замены в голову пока ничего не приходило.

— Я к сыновьям! — оповестил всех хмуро и прошел в общую детскую игровую.

Ее стены внизу обтянуты стегаными шерстяными подушками зеленого цвета, чтобы двухлетний Миша случайно не травмировался. Также поступили и с полом, на котором были разбросаны игрушки.

Дети увлеченно терзали детский барабан с вензелем «А». Видимо, достался им по наследству от Цесаревича.

Мальчики встретили меня радостным ревом — Миша громким, а Коля сдержанным.

В моем появлении не было ничего необычного. Павел с ними был добр и ласков, проводил с ними часы досуга, даже звал играть к себе в спальню, когда была возможность. Старших сыновей у него отняла в свое время Екатерина. Вот он и обрушил на младших нерастраченную в молодости отцовскую любовь.

Лишать великих князей привычной радости мне казалось скотством. Поэтому и пришел, а заодно посмотрел на Ламздорфа, чтобы принять окончательное решение.

— Подарки, государи мои! — я протянул им игрушечное ружье и деревянную лошадку на маленьких колесиках.

— Мама будет сердиться, — вздохнул Николай, но жадно выхватил ружье из моих рук и завертел им в воздухе, изображая солдатский прием.

Память Павла подсказала мне, что Мария Федоровна желала не допустить пробуждения в младших сыновьях романовского «милитаристского» духа. Поэтому солдатики были под запретом. Упор делался на развивающие игрушки.

«Не очень-то у нее получилось, — усмехнулся я. — Из Михаила вышел фанатик фрунта и парадов. Да и Николай не далеко от него отстал».

— Папа! Иглать! — Миша потянул меня за руку.

Я уселся на зеленую подушку по-турецки и на время стал рабом сыновей.

Они то ли что-то строили, чтобы разрушить, то ли что-то разрушали, чтобы построить. Самое умное в играх с маленькими детьми — не пытаться понять их логику. У детей своя вселенная.

Николай капитанил, но младшего не дергал, относился к нему бережно, хотя ему очень нравилось строить, а Мише — ломать.

Я им помогал, посмеиваясь про себя и досадуя.

До чего же сложно осознать, что этот кудрявый мальчишка с ясными вдохновленными глазами и римским прямым носом — сын курносого Павла.

Досаду вызывало его поведение. Когда пацан, разыгравшись, говорит полушепотом и оглядывается на запертые двери — это ни хрена не нормально. Вот же су… редиска вялая, этот Ламздорф!

Теперь я лучше понимал, почему Николай I выбрал для наследника поэта Жуковского. И не понимал, как Александр II мог остановить свой выбор на сухаре Данилевиче для внука Николая. Неужели отец с ним не делился воспоминаниями детства? Или Александр Николаевич находил какой-то изъян в воспитательной методе Жуковского?

Мои мысли вернулись к случившейся трагедии.

Что же делать с Веной? Кто бы мне подсказал, что там на самом деле произошло?

А не позвать ли мне того самого Рибопьера, которого на танцевальном суаре упомянула княгиня Гагарина? Он служил в венском посольстве и может открыть мне изнанку событий.

Оставалось лишь узнать, не арестовал ли его Аракчеев в числе заговорщиков.

20-летний Александр Иванович Рибопьер, красавец, гроза женщин Петербурга, бывший камергер и кавалер Мальтийского ордена, дипломат и повеса, в списках арестованных не значился. Ему повезло, хотя как посмотреть — после отсидки в крепости за дуэль Павел лишил его всех чинов и отправил в деревню.

Пришлось ждать его несколько дней.

Когда он появился, я понял, почему молва утверждала, что Павел его приревновал к Гагариной. Черные брови вразлет, чувственные губы, томный взгляд. Еще и ореол узника, пострадавшего за любовь. Берегитесь, господа Фамусовы, отцы взрослых дочерей, я выпустил тигра из клетки!

— Расскажи мне о Вене. Что за странная история нелюбви к моей дочери со стороны австрийской императрицы? Здесь замешана политика?

Рибопьер, жутко трусивший в самом начале нашей встречи, распушил хвост:

— Ах, Вена! Что за чудный город! Музыка, роскошь, потрясающая еда! Опера и придворная капелла! Театры, балы, удивительные представления кудесника Шиканедера! Гайдн, Бетховен — белиссимо! Пратер…

— Меня интересует придворное закулисье, а не то, как ты весело проводил время! — рявкнул я, заставив вскочить с облюбованного места Шпица.

— От всей души сочувствую горю вашей семьи, государь! Смерть палатины Александры, такая беда, такая беда…

Я грозно сдвинул брови.

— Ее могли специально довести до смерти?

Рибопьер смешался.

— Меня там не было, Ваше Величество.

Он переплел тонкие пальцы, не зная, куда деть руки.

— Ты просточка из себя не изображай! — не выдержал я его уверток. — Ростопчин меня уверял, что ума и талантов тебе не занимать. Как и наблюдательности. Говори, что вынюхал.

— В Вене великую княгиню, действительно, приняли холодно, а ее муж, тряпка, не мог ее защитить, — принялся торопливо рассказывать Рибопьер. — Но потом она уехала в Буду и чувствовала себя там прекрасно. Венгры носили ее на руках. Говорят, она даже придумала национальные цвета для мадьярского флага. Это очень обеспокоило императорский двор. Пошли разговоры об отделении Венгрии — что ваша дочь желает стать королевой.

— То есть ты не исключаешь, что ее могли, например, отравить? — закинул я удочку, хотя практически был уверен в другом. Лекаришка от императрицы Марии Терезии просто не вымыл руки. Вот вам и родильная горячка.

— Причины были, — дипломатично ответил Рибопьер. — После того, как барон Тугут отдал приказ гусарам зарубить французских представителей на Раштаттском конгрессе, я уже ничему не удивлюсь.