Они с прискакали со стороны Кирочной.

— Преображенцы! 3-й и 4-й батальоны!

Малютин, обычно добродушный и веселый, дернулся:

— Надо пользоваться моментом, пока у нас численное преимущество! Государь! Разрешите дать команду 'Шаржируй!

Я в отчаянии сжал ледяной эфес шпаги. «Шаржируй» — значит, заряжай. Что дальше? «Пли!»?

Или блефовать? Проверить, у кого крепче нервы?

— Тормасов! Раздвинь своих людей. Пусть семеновцы и кавалергарды увидят пушки.

Отрывистая команда.

Движение конных масс.

Со стороны семеновцев послышался легкий гул голосов.

— Нужно надавить! — возбудился Малютин. — Еще раз прошу разрешения отдать команду «Заряжай!»

— Пробуй… — сдался я.

— Скуси патрон! Патрон в дуло! Вынь шомпол! Прибей! — звучали отрывистые команды. — Первый плутонг! На колено!

На позиции легко-конной роты словно опустилась стая красных светлячков. Это канониры извлекли заранее зажженные запальные шнуры из специальных ночников и обмотали их вокруг пальников, закрепив тлеющий конец в щипцах.

Еще минута-другая и, разрывая ночь, полыхнут зарницами орудийные выстрелы. Унесется в сторону Невы картечь в поисках жертв. И покроется телами Царицын луг, не дождавшись ни переименования в Марсово поле, ни памятника Суворову…

Глава 2

Картина расстрела полков на Сенатской площади — с тонким пением картечи, сухим треском ружейных залпов, воплями гибнущих людей и пронзительным плачем лошадей — стояла перед глазами как наяву. Это жуткое воспоминание мне подарила в свое время память Николая I.

И площадь была другой, и противоборствующие силы другие, и ночь на дворе, а не день, склонившийся в сумерки. И все равно воображение воткнуло в сердце иглу — не вырвать.

Пустой желудок скрутил спазм. Рот заполнила горечь.

Я часто задышал, с силой втягивая носом обжигающий холодом воздух.

— Вам дурно, государь? — тихо спросил Ростопчин, наклонившись в седле, чтобы его слова не расслышали другие.

Секундная слабость тут же прошла.

Не ответив графу, я закрутил головой, выискивая глазами Кутлубицкого.

Напряженные лица офицеров. Всхрапывающие кони, нетерпеливо переступающие ногами. Горнист-конногвардеец, крепко прижавший серебряную трубу к груди. Спокойный, даже безразличный унтер-офицер в черненой кирасе, не отнимавший руки от приклада карабина, притороченного в чехле к седлу.

Генерал-адъютанта не было.

Фрипон почуял мою тревогу и принялся рыть копытами снежный наст.

Я чуть потянул на себя поводья, заставив коня успокоиться и развернуться боком к окружающей меня группе всадников.

— Быть может, орудийный залп холостыми? — предложил Малютин. — Или еще раз съезжу к семеновцам и скажу, что картечь готова?

— Не спеши, Петр Федорович, — я ответил чуть резче, чем хотел, напряженно вглядываясь в сторону замка. Его красные стены казались политыми кровью.

В покоях императрицы горел свет. На открытой террасе-лоджии, примыкающей к опочивальне Марии Федоровны, виднелись то ли женские, то ли мужские фигуры — не разглядеть.

«Нашли себе театр, — злился я, скользя взглядом по двум мостам через Мойку, главной нашей уязвимости. — Если нас опрокинут, мосты станут ловушкой».

Наконец-то!

Я почувствовал, как разом отлегло от сердца: ближайший мост пересекала небольшая кавалькада. Всего пять всадников, но каких! Котлубицкий все-таки выполнил мое поручение и вытащил из замка Цесаревича. Вместе с ним ехали Константин, вооруженный польской саблей, и два ординарца.

— Ваше Величество! Прибыл по вашему приказанию! — бледный и безоружный Александр кусал губы, изо рта вырывались клубы пара, и до меня донесся легкий винный душок.

Он нервничал, не знал, что ожидать.

Хотелось бы надеяться, что выход из состояния душевной раздвоенности он воспримет как облегчение.

— Сейчас мы с тобой подъедем к семеновцам, и ты их убедишь, что с тобой все в порядке, — невозмутимо сказал я.

Сын вздрогнул, тоскливо посмотрел в сторону застывших шеренг, развернутых против измайловцев.

— Мы не будем терять ни секунды, — надавил я, не дав ему опомниться.

У офицеров, окружавших меня, вырвался испуганный возглас.

Фрипон, повинуясь команде, начал разворачиваться.

— Государь! Опомнитесь! Они же вас застрелят! Достаточно, если покажется Цесаревич! — взмолились Малютин, Ростопчин и прочие.

Лишь Котлубицкий хладнокровно ждал развязки, на его пухлом лице не дрогнула ни одна жилка.

— Мне… — Александр замялся, прекрасные черты его исказила гримаса. — Мне хотелось бы договориться.

— О чем? О последствиях? — улыбнулся я.

Моя улыбка Сашу заставила напрячься еще больше. С трудом подбирая слова, запинаясь, потупив глаза, он произнес:

— Офицеры, полк… они не виноваты… это моя вина…

— Едем! — повысил я голос.

— Я с вами! — воскликнул Константин.

— Сам хотел тебя попросить, — отозвался я, направляя коня в промежуток между ротами.

— Саша! Не будь бабой! — хохотнул Константин и заставил своего коня нервно заплясать, а потом в несколько длинных прыжков немного обогнать Фрипона.

Александр с глубоким вздохом последовал за нами.

— Ближе, — настаивал я, обернувшись. — Как брат.

Наследник послушно проехал вперед и занял позицию по левую руку от меня. Правую уже оккупировал Константин.

Настаивать, чтобы поменяться с братом местами, Александр не стал. Стоически принял неправильную расстановку. Его волновало иное.

— Государь, я знаю по именам всех унтер-офицеров полка, был у многих на крестинах их детей…

— Вот и спасай! Сопли потом будешь жевать!

Александр сгорбился в седле и замолчал.

А что ему еще делать?

После того как он покинул замок и прибыл на Царицын луг, пространство для маневров у него сузилось до маленькой точки — до места рядом со мной и беспрекословного подчинения. Он понимал, что проиграл. Что теперь полностью в моей власти. Что шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте, образно говоря.

Или не образно. Если выкинет какой-нибудь фортель, присоединиться к мятежникам, у него есть все шансы накормить свою плоть картечью. Заряженные и готовые к бою пушки он видел.

Мы приблизились к строю семеновцев и встали в ста шагах.

Мушкетеры в серых, как и измайловцев, шинелях, и гренадеры в темно-зеленых стояли не шевелясь, с застывшими угрюмыми лицами и пустыми глазами. Ружья составлены к ноге.

Офицеров не видно, попрятались между шеренгами. И Зубова.

«Наверное, совещается с кавалергардами», — решил я и громко крикнул:

— Ребята! Вас обманули! Вот он, Цесаревич, перед вами.

В этот момент с неба посыпал снег. Мелкий, нежный, без ветра. Он оказался не в силах, как и мои слова, поколебать безмолвное стояние полка.

— Саша! — мой резкий окрик заставил Цесаревича выпрямиться в седле.

— Семеновцы! Я с вами, — выкликнул он.

Тут же понял, что сморозил глупость, закашлялся, резко сдернул с головы треуголку, взмахнул ей в воздухе и продолжил:

— И царь-батюшка с вами, и братья мои, и гвардия, и вся Россия. Мы же не враги друг другу. Ступайте в казармы, хватит носы морозить. А тех, кто вам голову морочит, кто против присяги вас толкает, не слушайте…

— Семеновцы! — прервал я мямлинье Цесаревича. — Вы все знаете, что я с офицерами строг, а к солдатам добр и справедлив. Нет вашей вины, что вы здесь! Подчинились приказу командира — это правильно. Ну так я, как старший командир, приказ этот отменяю и даю вам новый. Приказываю арестовать офицеров-зачинщиков бунта и вернуться в квартиры!

Безмолвие.

Недолгое.

— Лучше государя Павла Петровича нам никого не найти!

Этот пронзительный крик от всей души, от самого сердца сорвал печать молчания. Разверзлись уста, засверкали глаза, угрюмость сменила растерянность. Шевельнулся, закачался строй. В его глубине случилось какое-то движение.

Я выехал на несколько шагов вперед сыновей и громко крикнул: