© Николаев П.Ф., 2026

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026

Таковыми они были для состоятельной (и небольшой по численности) части населения России после Октябрьской революции 1917 года. «Быдло», как богатенькие называли крестьян и рабочих, напротив, встретило Октябрь с упоением (особенно творческая молодёжь столиц). Внешне период 1918–1920 годов действительно был окаянным для простых людей: Гражданская война, разруха, голод, эпидемии, – но всё сглаживала вера в светлое будущее, усиленно пропагандируемая большевиками. Воспевая павших за дело трудящихся, Сергей Есенин писал:

Именно так – «к зорям», то есть к счастью, да ещё и вселенскому.

Реквием по погибшим в ноябрьских боях создавался по заказу тех, кто обещал народу счастливую жизнь, а вот что писал в те дни об этих обещаниях пролетарский писатель Максим Горький:

«Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились ядом власти, о чём свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности. Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути к „социальной революции“ – на самом деле это путь к гибели пролетариата и революции.

Эти вожди взбунтовавшихся мещан, фантазёры из Смольного проводят в жизнь нищенские идеи Герцена, а не Маркса, развивают пугачёвщину, а не социализм. Они же пропагандируют всеобщее равенство и материальную бедность» (М. Горький «Несвоевременные мысли»).

Все необыкновенно веселы. Почти год, с осени 1917-го до начала лета 1918-го, И.А. Бунин жил на Пречистенке, 26. Иван Алексеевич любил этот аристократический район города. С ним было связано начало волнующих воспоминаний.

Писатель бывал в Москве наездами, обычно по издательским делам. Почти в первый же приезд в старую столицу он встретился с Л.Н. Толстым, своим литературным кумиром. Г.Н. Кузнецова, прожившая несколько лет в семье Буниных, говорила:

– Толстой незаметно живёт с нами в наших беседах, в нашей обычной жизни.

Известен и тот факт, что даже в последний день жизни Бунин держал подле себя томик Льва Николаевича. Последняя встреча писателей была случайной и произошла на Арбате.

Чаще всего Иван Алексеевич останавливался у брата Юлия, жившего в Староконюшенном переулке, 32. Или у родственников жены в Столовом переулке. Здесь Бунин работал над повестью «Деревня». Жена писателя вспоминала:

– Мы жили вдвоём в нашем особняке в Столовом переулке, Иван Алексеевич по двенадцать часов в день писал «Деревню», вторую часть; только по вечерам мы ходили гулять по переулкам.

Кстати, свою будущую жену Иван Алексеевич тоже встретил недалеко от Поварской, в путанице арбатских переулков. Литератор Борис Зайцев писал, что это здание кораблём вздымалась на углу Спиридоновки и Гранатного. «Над переулком свешивались ветви чудесных тополей и лип особняка Леонтьева. Недалеко дом Рябушинского с собранием икон. Недалеко и церковь Вознесения, – белая, огромно-плавная, с куполом-небосводом». По словам Зайцевых, в этот дом заглядывали, кроме Бунина, Бальмонт и Сологуб, Городецкий и Чулков, Андрей Белый.

Словом, район Поварской и Арбата был хорошо знаком Бунину, и неслучайно в стихотворении «Москва» он упомянул его: здесь, в старых переулках за Арбатом, совсем особый городок.

В этом особом городке и работал Иван Алексеевич зиму 1917–1918 годов над своей самой горькой книгой «Окаянные дни». Подводя итоги прошедшего года, Бунин описывал 14 (1) января:

«Кончился этот проклятый год. Но что дальше? Может, нечто ещё более ужасное. Даже, наверное, так.

А кругом нечто поразительное: почти все почему-то необыкновенно веселы – кого ни встретишь на улице, просто сияние от лица исходит:

– Да полно вам, батенька! Через две-три недели самому же совестно будет…

И. Бунин

Бодро, с весёлой нежностью (от сожаления ко мне, глупому) тиснет рукой и бежит дальше».

Говоря обо всех, писатель имел в виду верхи интеллигенции и буржуазной прослойки столичного населения. А весёлость их объяснялась ожиданием близкого прихода немцев. Бунин не разделял энтузиазма этих «патриотов» и через месяц после новогодней записи запечатлел следующую сценку на Лубянке:

«Дама поспешно жалуется, что она теперь без куска хлеба, имела раньше школу, а теперь всех учениц распустила, так как их нечем кормить:

– Кому же от большевиков стало лучше? Всем стало хуже, и первым делом нам же, народу!

Перебивая её, наивно вмешалась какая-то намазанная сучка, стала говорить, что вот-вот немцы придут и всем придётся расплачиваться за то, что натворили.

– Раньше, чем немцы придут, мы вас всех перережем, – холодно сказал рабочий и пошёл прочь.

Солдаты подтвердили: „Вот это верно!“ – и тоже отошли».

Писатель был против новой власти и не скрывал этого, но избавления от большевиков посредством иноземного вторжения не желал. Свобода, но не любой ценой!

В конце февраля Бунин столкнулся на Поварской с солдатом, оборванным, тощим и вдребезги пьяным. Ткнувшись лицом в грудь Ивана Алексеевича, солдат отшатнулся, плюнул и заорал:

– Деспот, сукин сын!

Этот случай удручающе подействовал на совестливого писателя. Придя домой, он начал копаться в своём прошлом: «Сижу и разбираю свои рукописи, заметки и как раз нахожу кое-какие доказательства своего деспотизма. Вспомнилась зима шестнадцатого года в Васильевском, спор с почтальоншей:

– Махоточка, опять приписала за доставку? И ещё прибавить просишь?

– Барин, ты глянь, дорога-то какая. Ухаб на ухабе. Всю душу выбило. Опять же, стыдь, мороз, коленки с пару зашлись. Ведь двадцать вёрст туда и назад…

Сунув почтальонше рубль, Бунин посмотрел двор. За окном всё сияло от снега и месяца. Чувствовалось, что мороз был нешуточный. И тотчас представилось бескрайнее белое поле, промёрзшие розвальни, ухающии по буграм дороги, бокастая лошадинка, обросшая изморозью.

Иван Алексеевич зябко передёрнул плечами и прошёл в кабинет. Вскрыл телеграмму: «Вместе со всей Стрельной пьём славу и гордость русской литературы!»