— Всем надо понимать. Я поэтому и спрашиваю.

Светлана повернулась к Веронике, словно они с Татьяной только что выступили вместе. От этого было неловко ещё сильнее. В феврале именно Светлана настояла, чтобы извинение не осталось «между двумя семьями». Татьяна записала голосовое в общий чат, а через день его переслали соседке из восьмого дома. Соседка принесла ей на работу пальто и спросила, что там у них за деньги вымогают в школе.

— Давайте сделаем так, — сказала Любовь Андреевна. — До среды новых переводов не будет. Вероника выложит всё, что есть. Согласны?

— Я не бухгалтер, — ответила Вероника.

— Так никто и не требует баланса, — сказала Погодина. — Деньги покажи.

В телефон Светланы позвонили. Она посмотрела на экран, нажала боковую кнопку и убрала аппарат в сумку.

— Извините. Продолжайте.

Вероника наконец села. Листы она так никому и не дала. Татьяна зачеркнула записанную сумму, но не до конца: оставила цифры читаемыми.

На «разном» заговорили о видео, которые дети пересылали друг другу. Любовь Андреевна заранее попросила не называть фамилий, и потому каждый ждал, чью фамилию назовут первой.

— Телефоны мы убрать на весь день не можем, — говорила она. — Это вопрос ваших договорённостей дома. Но снимать другого без спроса, выкладывать, подписывать… Я уже не знаю, как объяснять.

— Так объясните один раз тому, кто делает, — сказала женщина у двери.

— Объясняем. И родителям объясняем.

Татьяна смотрела на рисунок Киры. Вчера они вместе смеялись над этими тремя подбородками, а теперь нарисованная женщина напоминала её саму. Она осторожно провела ногтем по бумаге, будто могла стереть лишнюю линию.

— Удалять надо, — сказала Погодина. — Удалили бы сразу — не было бы половины историй.

— Со всех телефонов не удалишь, — ответила мать у окна.

— Ну да, теперь мы вообще ничего не можем.

Татьяна подняла голову.

— Моё сообщение вы тоже пересылали.

Светлана повернулась не сразу.

— Какое сообщение?

— Которое в феврале. Где я извинялась.

— Я его не записывала. Вы сами отправили.

В классе никто не шевельнулся. Татьяна поняла, что сейчас происходит именно то, чего она боялась всю дорогу от прачечной: опять будут говорить о Кире, и ей снова придётся сидеть посреди этого.

— Я отправила родителям нашего класса.

— А я переслала маме Никиты. Её в том чате не было, там Дмитрий. Она имела право знать.

— Откуда тогда знают у нас на работе?

— Откуда мне известно, кто у вас на работе что знает?

Любовь Андреевна сказала:

— Этот вопрос мы закрыли.

Татьяна защёлкнула ручку. Она вовсе не собиралась спорить. Хотела узнать про деньги, отметить сроки, забрать домой бланк согласия. Пальто лежало у неё на коленях, мокрый низ промочил брюки. Ужин в холодильнике был вчерашний, Кира наверняка уже ковыряла его вилкой и злилась, что мать опять задержалась.

— Да, — сказала Татьяна. — Закрыли.

Погодина что-то хотела добавить, но передумала. На её телефоне снова засветился экран.

Собрание распалось сразу после того, как раздали бланки. Кто-то стал спрашивать про двойку за самостоятельную. Вероника вышла, прижимая свою папку к груди. В коридоре свет был ярче, чем в классе, и все на минуту зажмурились. Пахло мокрой одеждой, тряпкой и разогретой проводкой старого светильника.

Татьяна застёгивала пальто у подоконника. Рядом Светлана безрезультатно искала что-то в сумке, потом повернула сумку боком и высыпала мелочь в ладонь.

— Сдачу сунула, теперь не найти, — пробормотала она.

Среди монет лежала маленькая серьга. Светлана приподняла волосы и надела её, глядя в чёрное оконное стекло.

— Таня.

Татьяна не откликнулась.

— Подожди. Я Инне действительно отправляла. Она спрашивала, чем у вас закончилось. Но на работу тебе я не звонила и никому там ничего не рассказывала.

— Ладно.

— Не «ладно». Просто чтобы ты знала.

Татьяна повернулась. В стекле за головой Погодиной горела белая лампа. Лицо без дневного света было усталым, под глазами виднелись мелкие складки тонального крема.

— Ты же только что сказала, что только маме Никиты.

— Я не сказала «только».

Из класса выглянула Любовь Андреевна.

— Светлана, вы хотели поговорить. У меня немного времени.

— Иду.

Погодина застегнула сумку. На секунду положила ладонь Татьяне на рукав, словно они были близко знакомы и Татьяна собиралась уйти, не дослушав важного.

— Твоей бы поменьше в телефоне сидеть. Она ведь с головой девчонка.

Светлана посмотрела на Татьянины пальцы, задержала взгляд на красной трещине возле ногтя.

Татьяна сняла её руку с рукава.

— Я разберусь.

До магазина она дошла быстро, а там застряла у кассы: у пожилого мужчины не проходила карта. Он выложил на ленту паспорт, будто это могло помочь, и начал искать другой кошелёк. Кассирша ждала, уткнув подбородок в шарф.

Татьяна достала телефон. Время было девятнадцать двадцать две. Сообщение Киры: «Я дома, чего ты молчишь».

«Хлеб беру. Сейчас».

Кира ответила: «И сырки».

Татьяна оглянулась на холодильник у дальней стены. Выйти из очереди не хотелось. Она помедлила ещё немного, потом оставила корзинку перед женщиной, стоявшей следом.

— Я сейчас. Не занимайте, пожалуйста.

Сырки лежали на нижней полке, два по акции. Татьяна взяла три: один себе. Когда она вернулась, мужчина уже ушёл, а паспорт всё ещё лежал у кассы. Она крикнула ему вслед, но он не услышал. Пришлось догонять.

По дороге домой позвонил Олег. Она ответила, зажав телефон плечом и перекладывая пакет.

— Что у вас там? — спросил он.

— Собрание. Что у нас ещё.

— Кира написала, что там, наверное, опять её обсуждают.

— Её на собрании не было.

— Я понимаю. Мне-то чего говорить?

— Ничего. Сырки я купила, хлеб тоже, можешь сообщить.

Он замолчал.

— Таня, я нормально спросил.

Она остановилась перед лужей. На другой стороне дороги, возле пятиэтажки, мужчина тащил за руку маленького ребёнка, который упирался и пытался шагать только по снегу. Отсюда слов было не разобрать.

— Про деньги говорили. Про оценки. Всё как всегда. Я устала, Олег.

— В воскресенье заберу её.

— Скажи ей сам. И забери тогда.

Она убрала телефон, не дожидаясь ответа.

Дверь Кира открыла не сразу. Когда наконец отперла, на ней были домашние штаны и длинная майка. Волосы убраны в неровный хвост. В квартире пахло горячими макаронами.

— Почему не отвечала? — спросила Татьяна.

— В ванной была.

Татьяна прошла в кухню. Кира шла за ней и заглядывала в пакет.

— Мне два?

— Тебе один сегодня. Второй завтра.

— А третий?

— Представляешь, я тоже ем.

Кира улыбнулась. От этого маленького, ничем не заслуженного сейчас движения Татьяне захотелось сесть и закрыть глаза. Вместо этого она поставила чайник.

На левом носке дочери темнело мокрое пятно.

— Ты в чём по ванной ходишь? Опять всё залила?

— Там полотенце упало.

— Подними и повесь. Не на батарею в комнате, пожалуйста. Нормально повесь.

Они поужинали. Кира спросила, будет ли поездка; Татьяна сказала, что пока непонятно. Потом дочь ушла делать географию, а мать стала оттирать с плиты засохший соус. Сырок она съела стоя. Он оказался слишком сладким и холодным, но другого на сегодняшний вечер она уже не придумала.

В двадцать две минуты девятого позвонила Инна Дёмина.

— Ты дома? — спросила она.

— Дома.

— Яся твоя с Кирой не созванивалась? То есть Кира с Ясей?

— Не знаю. А что?

Инна дышала прямо в трубку. Татьяна услышала чей-то мужской голос, потом звук закрываемой двери.

— Там у стадиона полиция. Светку нашли.

Татьяна перестала тереть плиту.

— Какую Светку?

— Погодину. Костину мать.

— Что значит нашли?

В кухню вошла Кира. В руке у неё был учебник, большой палец лежал между страницами. Она остановилась у холодильника.