— Это убийство? — спросила она тихо.

— Обстоятельства устанавливаются. Завтра с вами свяжется следователь. Вы сможете приехать, если потребуется?

— У меня смена.

— Договоритесь на работе. Уточним время.

— А дети? Им в школу идти?

— По работе школы вам сообщит администрация. Если у вас есть ещё что-то, что может относиться к сегодняшнему вечеру, можете перезвонить по этому номеру. Записали мою фамилию?

— Гусева. Я запомнила.

Она вернулась в кухню. Кира сидела, натянув рукава на пальцы. Олег спросил:

— Чего им надо?

— Кто кого видел. Нас всех спрашивают.

— Про ссору сказала?

— Сказала.

Он качнул головой.

— Олег, её весь класс слышал.

— Я ничего не говорю.

Татьяна села. Руки зябли. Она пододвинула чашку, но чай был уже холодный.

— Можно я папе кое-что покажу? — спросила Кира.

— Покажи.

— В комнате.

Татьяна не стала смотреть, что Олег молча ответил дочери. Он поднялся, и они ушли. Из комнаты через тонкую стену доносился голос Киры, слишком тихий для обычного разговора. Потом Олег сказал: «Подожди. Не спеши». Татьяна взяла мандарин и дочистила его, оставляя белые жилки на кожуре. Один ломтик был смят. Она положила его себе в рот.

Через несколько минут Олег вернулся один.

— Она кое-что видела.

Татьяна не сразу поняла.

— Где?

— У школы. Сегодня.

— Она была дома.

Он посмотрел на неё так, что ей стало стыдно за эту фразу раньше, чем стало страшно за всё остальное.

— Кира! — позвала она.

Дочь вышла и остановилась у порога.

— Иди сюда. Ты где была?

— Мам, я просто погуляла.

— Ты писала мне, что дома.

— Я потом была дома.

— Когда потом?

Олег вмешался:

— Таня, дай ей…

— Не надо, Олег. Кира, садись.

Дочь не села. Смотрела на мать с тем самым выражением, которое у неё было в феврале: губы сжаты, глаза блестят, подбородок выдвинут. Татьяна знала, как опасно сейчас вспомнить февраль. Уже вспомнила.

— Я видела Костину маму с Любовью Андреевной. Возле старой кассы. Они стояли и разговаривали.

Татьяна перевела взгляд на Олега. Он кивнул, как будто был при этом.

— После собрания? — спросила она.

— Наверное. Я не знаю, когда оно кончилось.

— Ты там зачем была?

— Мы с Ясей гуляли.

— Яся тоже видела?

Кира помотала головой.

— Она раньше ушла. Я потом одна шла.

— И куда они пошли? — спросил Олег.

— Я не знаю.

— Ну ты вспомни.

Татьяна подняла на него глаза.

— Она сказала, не знает.

Он откинулся на спинку стула. Кира наконец села на самый краешек, колени прижала друг к другу.

— Они ругались? — спросила Татьяна и тут же пожалела о вопросе.

— Я не слышала. Любовь Андреевна держала какую-то папку. Костина мама показывала в неё пальцем. А потом учительница её захлопнула.

— Папку?

— Ну да. Как с листами. Такую светлую.

Татьяна вспомнила Веронику возле учительского стола, её листы, кольца, розовую молнию на сумке. Светлая папка могла быть у любого взрослого после собрания.

— Ты лица видела?

— Мам, я свою учительницу знаю.

— Я спрашиваю, видела ли ты лицо.

— Да. Она поворачивалась. Там над входом фонарь.

Не над входом в кассу: там давно ничего не работало. Вероятно, над калиткой стадиона. Татьяна хотела уточнить, но вместо этого взяла телефон.

— Я позвоню.

Кира вцепилась в край стола.

— Не надо сейчас.

— Когда?

— Завтра. Папа сказал, завтра можно.

— Я сказал, что ночью её никуда таскать не надо, — ответил Олег.

— Я не собираюсь её таскать.

Татьяна набрала номер. Пока шли гудки, Кира закрыла глаза.

Гусева ответила сразу. Выслушала, не перебивая. Татьяна сказала: дочь могла видеть Погодину после собрания. Имя учительницы произнесла уже потом, и от этого оно прозвучало особенно отчётливо.

— Сама девочка вам сообщила? — спросила Гусева.

— Сначала отцу. Он сейчас здесь.

— Сколько дочери?

— Тринадцать.

— Я передам следователю. Пока не просите её рассказывать заново всем по очереди. Она дома, с вами?

— Да.

— Хорошо. Запишите, в какое время она это сказала. Завтра согласуем разговор. Телефоны и переписку сохраните, ничего не удаляйте.

Когда Татьяна положила трубку, Кира спросила:

— Ты им про Никиту тоже рассказала?

— Пока только сказала, что у нас была история в феврале.

— Зачем?

— Они спрашивали про наш разговор со Светланой.

Кира отвернулась. Олег положил ей ладонь на плечо, но она сбросила его руку.

— Я знала, — сказала она.

— Что ты знала?

— Ничего.

Татьяна очень хотела сейчас произнести что-нибудь правильное. Что она верит. Что всё будет хорошо. Что дочь не должна бояться рассказывать правду. Все три фразы были готовы, но она не могла заставить себя выбрать хотя бы одну.

— Ты сказала, что видела, — ответила она наконец. — Я передала.

Кира ушла в комнату. Олег попросил постелить ему на полу, если они не возражают. Татьяна достала из шкафа старый ватный матрас хозяйки квартиры. Он с трудом разворачивался и пах пылью.

В половине одиннадцатого в родительском чате появилось сообщение Любови Андреевны. Она просила завтра привести детей к началу второго урока: с классом будет разговаривать школьный психолог. О точном расписании обещала написать утром. Все вопросы по происшествию попросила направлять администрации и полиции, не распространять слухов.

Татьяна перечитала сообщение дважды. Потом написала ей отдельно:

«Кира говорит, что после собрания видела вас со Светланой у кассы».

Ответ пришёл почти сразу.

«Татьяна, мы со Светланой не ходили к кассе. Я ушла домой. Пожалуйста, сейчас особенно важно не передавать непроверенное».

Татьяна поставила телефон на зарядку. Олег уже лежал на полу в коридоре и сопел, повернувшись к стене. Кира не спала: из-под её двери пробивался свет.

Татьяна хотела войти, но осталась по эту сторону. Дверь была дешёвая, пустая внутри. Когда Кира была маленькой, мать проверяла её дыхание, подойдя почти вплотную к кровати. Теперь стояла в коридоре и слушала, как дочь переворачивает страницу, хотя географию они уже убрали в рюкзак.

Глава 3. Три тысячи

Утром Олег ушёл первым. Написал на обороте магазинного чека: «Буду на телефоне», положил сверху мандарин, чтобы записка не потерялась. Татьяна не понимала, куда она могла потеряться на пустом столе, но чек оставила.

Кира спала, закрыв ладонью рот. Возле подушки лежал лист с нарисованным окном. В нём не было людей, только четыре тёмных прямоугольника и открытая форточка. Татьяна нагнулась за одеялом, сползшим на пол, и увидела телефон под кроватью. Зарядки в нём не было. Она подняла его, положила на стол и воткнула провод.

— Не трогай, — сказала Кира, не открывая глаз.

— Зарядить поставила. Вставай понемногу.

На работу Татьяна позвонила в семь. Начальница, Эльза Романовна, уже была в цехе: за её голосом слышался ритмичный лязг подающего механизма.

— Я в новостях прочла, — сказала она. — Ты её знала?

— Мы в одном классе. Детей имею в виду. Меня вызывают, и Киру будут спрашивать.

— Когда?

— Ещё не сказали.

На том конце закрыли какую-то тяжёлую дверь. Стало тише.

— Таня, ты мне время скажи. Совсем тебя не ждать?

— Сегодня, наверное, совсем.

Эльза Романовна вздохнула.

— Хорошо. С Диной договорись, я её на твоё окно поставлю. И потом документ возьми, что тебя вызывали.

— Да.

— Кира-то как?

Татьяна взглянула в сторону комнаты.

— Спит.

— Пусть поспит.

Начальница отключилась, и совет оказался бесполезным: Кира уже стояла за спиной матери, закутанная в одеяло.

— Мне в школу надо?

— Пишут, ко второму уроку.

— Я не пойду.

Татьяна поставила на плиту маленькую сковороду.

— Давай сначала поедим.