Татьяна кивнула. Была благодарна ей за урны.

Кира шагала впереди. Над серыми домами стояло низкое светлое небо; снег вдоль дороги почернел, обнажив прошлогоднюю траву и обёртки. Татьяна увидела, что у дочери один шнурок развязался, сказала об этом. Кира затянула узел прямо на ходу, поставив ногу на бетонный блок, и снова ушла вперёд.

У школы собрались взрослые. Одни привели детей, другие, кажется, пришли просто постоять. Белый микроавтобус телеканала остановился на противоположной стороне дороги. Из него вышел мужчина с камерой, посмотрел на школьную вывеску, потом поднял воротник.

— Не смотри туда, — сказала Татьяна.

— Да я не смотрю.

Кира поднялась по ступенькам, придержала дверь для первоклассника. Он прошёл у неё под рукой, волоча почти пустой мешок со сменкой. Когда дверь закрылась, Татьяна осталась среди родителей одна, хотя минуту назад они с дочерью шли вместе.

Дмитрий Савельев стоял у ограды. Рядом был Никита: засунул руки в карманы и слушал отца, глядя куда-то вбок. Татьяна хотела пройти мимо, но Савельев заметил её.

— Доброе утро, — сказала она.

Он кивнул. Никита не повернулся.

— Вы вчера со Светланой говорили? — спросил Дмитрий.

— В коридоре. А что?

— Меня ночью спрашивали, кто оставался. Я рано вышел.

— Меня тоже спрашивали.

Он застегнул на сыне верхнюю кнопку куртки. Никита дёрнул плечом.

— Пап, ну хватит.

— Иди. Я после шестого заберу.

Мальчик побежал через двор. Дмитрий проводил его глазами и повернулся к Татьяне.

— Там камеру привезли. Дети сейчас начнут рассказывать всё подряд. Вы своей скажите, чтобы к ним не лезла.

Татьяна посмотрела через дорогу. Мужчина с камерой уже разговаривал с двумя женщинами.

— Я сказала.

Савельев хотел ответить, но из дверей школы вышла Любовь Андреевна. На ней была вчерашняя кофта, поверх неё — расстёгнутая куртка. Она заметила Татьяну, подошла и тихо попросила зайти.

— Ваша дочь уже пришла. Давайте сейчас поговорим, пока не начались уроки.

Татьяна спросила:

— О чём?

Учительница посмотрела на Дмитрия, потом на микроавтобус за дорогой.

— Не здесь.

Глава 4. Голос в коридоре

Любовь Андреевна привела её в пустую учительскую. На длинном столе стоял электрический чайник, рядом на блюдце лежали засохшие половинки лимона. Кто-то оставил открытым журнал с колонками фамилий. Учительница перевернула его обложкой вверх.

— Садитесь.

Татьяна осталась стоять.

— У меня к двум вызов. Потом Кира.

— Я не задержу. Вы кому-то уже рассказывали то, что написали мне ночью?

— Полиции.

Любовь Андреевна положила очки на стол. Одна дужка попала на мокрый круг от чашки.

— Понятно.

— Они сами просили сообщать, если что-то…

— Я понимаю. Вы правильно сделали, что сообщили. Но вы же помните, чем закончилась прошлая поспешность.

Татьяна стиснула ручки сумки. В феврале она слышала этот голос совсем другим: тогда Любовь Андреевна осторожно, как к больной, обращалась к ней по имени-отчеству. Теперь снова могла говорить «вы же помните».

— Дочь говорит, видела вас. Я передала именно это.

— Передали с уверенностью?

— Я не присутствовала. Как я могу с уверенностью?

— В таком случае объясните ей, пожалуйста, что узнать человека издалека и точно его видеть — разные вещи.

— Она говорит, видела лицо.

Учительница открыла сумку, потом закрыла. За дверью хлопали шкафчики, переговаривались две женщины. Одна спросила другую, у кого ключ от методического кабинета.

— Татьяна, сейчас погиб человек. Вы ведь понимаете, что это уже не наша внутренняя школьная история?

— Понимаю.

— Поэтому я прошу вас…

— Что именно вы просите?

Любовь Андреевна посмотрела на неё устало и неприязненно.

— Я прошу не делать меня виноватой на основании слов ребёнка, который уже однажды…

Татьяна перебила:

— Я не говорила, что вы виноваты.

— А что вы говорили?

— Что Кира видела вас со Светланой. Если бы она видела меня, я бы сказала, почему мы там стояли.

За дверью замолчали. Татьяна поняла, что говорила слишком громко. Учительница тоже поняла и подошла закрыть дверь плотнее, но та не защёлкивалась: язычок упирался в косяк. Пришлось оставить как было.

— Мы разговаривали здесь, в школе. После собрания, — сказала Любовь Андреевна. — Вы сами это видели.

— Я видела, как вы её позвали.

— Вот. Мы уточняли некоторые вопросы.

— Потом?

— Потом я ушла домой.

— Вы через заднюю калитку ходите?

Учительница медленно взяла со стола очки и вытерла мокрую дужку.

— Я хожу разными дорогами. До свидания, Татьяна. Меня ждёт класс.

Когда они вышли, у шкафчиков никого не было. Осталась синяя кофта, перекинутая через спинку стула, и кружка с надписью про лучший класс. Татьяна пошла к выходу, не глядя по сторонам. Внизу охранник спросил, всё ли она решила.

— Не знаю, — ответила она.

Он кивнул, словно это был обычный ответ школьных родителей.

До назначенного времени оставалось ещё несколько часов. Дома Татьяна пыталась погладить чистые наволочки хозяйки квартиры: их было всего четыре, они лежали с воскресенья. После второй выключила утюг, проверила, что действительно выключила, и пошла к школе слишком рано.

Кира вышла одна. Увидела мать и резко свернула вдоль ограды.

— Стой. Нам в другую сторону.

— Я знаю.

— Что случилось?

Дочь не ответила. Татьяна догнала её возле остановки.

— Любовь Андреевна к тебе подходила?

— Она при всех сказала, чтобы мы не придумывали подробности. На меня не смотрела.

Татьяна представила себе класс: двадцать с лишним детей, учительница у доски, тщательно отведённый взгляд. От этого взгляда нельзя было защитить дочь никаким разговором в пустой учительской.

— Она твоё имя называла?

— Не надо, мам. Пожалуйста.

— Что не надо?

— Идти обратно. Писать. Звонить. Ты начинаешь защищать, потом хуже.

Кира встала за остановочный павильон, спрятавшись от дороги. Под стеклом висела афиша детского концерта. У улыбающегося мальчика на афише кто-то дорисовал усы. Татьяна заметила, как дочь посмотрела на них и отвела глаза.

Они поехали на автобусе. Кира села у окна, прижала рюкзак к животу и всю дорогу не вынимала телефона. Татьяна держала в сумке свой паспорт, свидетельство о рождении дочери и школьный бланк согласия, который попал туда по ошибке. В здании следственного отдела её попросили подождать. На стене висели часы, и каждая минута у них начиналась с сухого щелчка.

Резников вышел сам. Он был моложе, чем Татьяна представила по голосу, в простой тёмной рубашке. Спросил, не холодно ли им в коридоре, указал на батарею возле другого окна.

— Сначала поговорим с вами. Дочь пока здесь. Полина Викторовна сейчас подойдёт.

Татьяна посмотрела на Киру.

— Я подожду, — сказала та раньше, чем мать успела спросить.

В кабинете Резникова на подоконнике лежала стопка папок, прижатая банкой растворимого кофе. Татьяна смотрела туда, пока он записывал её данные. Потом он объяснил порядок разговора, права, ответственность и предложил рассказать о вчерашнем вечере с того момента, как она пришла в школу.

Сначала рассказ получился длинным и ненужным: отпросилась со смены, не было автобуса, опоздала, села возле Савельева. Резников её не останавливал. Лишь один раз уточнил, откуда она узнала время окончания собрания.

— По ощущениям. В магазине потом посмотрела на телефон, было девятнадцать двадцать две.

— Чек сохранился?

Она стала рыться в сумке. Нашла аптечный, отдала ему не тот, забрала обратно. Магазинный лежал в пакете с хлебом, а бумажку на кухне оставил Олег — это был его чек, не её.

— Дома. Если не выбросила.

— Найдёте — сообщите. Если не найдёте, тоже скажите. Не подбирайте похожий.

— Зачем бы мне подбирать?

— Иногда люди хотят помочь и приносят вчерашний вместо нужного. Я поэтому уточняю.