Вода выключилась. За дверью ванной стало тихо.

Татьяна позвала дочь. Кира вышла, вытирая руки о штаны, хотя полотенце висело на своём месте.

— Мы вчера не гуляли, — сказала она сразу. — Я просто так сказала.

Инна посмотрела на Татьяну.

— Зачем? — спросила та.

— Чтобы ты не ругалась, что я одна.

— Ясей решила прикрыться?

— Я не прикрывалась.

— А как это называется?

Кира сжала губы. Татьяна почувствовала, как их разговор возвращается на знакомую дорожку: сейчас она повысит голос, дочь заплачет или закричит, Инна станет просить их обеих успокоиться. Потом все будут долго объяснять, что имели в виду.

— Хорошо, — сказала Татьяна. — Я сообщу следователю, что вы не были вместе.

Кира вскинула голову.

— Мам!

— Ты там сказала, что была с Ясей. Я не могу оставить это так.

— Тогда они вообще ничего не…

Она осеклась. Инна взяла сумку.

— Я пойду. Таня, ты позвони, если что. Но Ясю, пожалуйста, не надо.

После её ухода Татьяна закрыла дверь и прислонилась к ней затылком.

— Где ты гуляла одна?

— Я сказала. У школы.

— Почему именно там?

— А где мне можно? До вокзала можно? До торгового можно? Никуда нельзя. У школы тоже теперь нельзя.

— Я спрашиваю про вчера.

Кира заплакала внезапно, зло, как будто слёзы сами её оскорбляли. Ушла к себе, но дверь не захлопнула. Татьяна слышала, как она несколько раз втянула носом воздух.

Она позвонила Резникову. Сказала, что в рассказе дочери нужно кое-что исправить. Он выслушал, попросил контакты Инны, уточнил, сама ли Кира признала, что была одна.

— Да. Только что.

— Я понял. Свяжусь с вами, если понадобится дополнительное действие. Пока запишите её слова как помните. Не заставляйте восстанавливать весь вечер заново.

— Получается, она и вам соврала.

— Получается, рассказ о Яне нужно проверить. Я это услышал.

Сначала Татьяна вытряхнула пакеты из-под вчерашних покупок, заглянула в кухонный ящик. Магазинного чека не было. Сообщила Резникову: «Чек не нашла».

Потом она открыла тетрадь с тремя подбородками. На новой странице написала время, затем фразу Киры: «Чтобы ты не ругалась, что я одна». Ручка плохо писала на месте, куда упала капля от мокрого рукава.

Она могла бы остаться дома и каждые пять минут заглядывать в комнату дочери. Вместо этого позвонила матери, спросила, можно ли привести Киру на пару часов. Мать жила в соседнем доме, на первом этаже. Сказала, что суп ещё горячий.

Кира удивительно легко согласилась. Возможно, у бабушки её ждало меньше вопросов.

Татьяна отвела дочь, купила по просьбе матери молока, а потом пошла в сторону школы. Она никому не сообщала, куда идёт. От этого было неприятно: только что требовала отчёта от ребёнка, а сама свернула у магазина и ускорила шаг.

У главного входа стало пусто. Микроавтобус уехал, в окнах первого этажа зажгли свет. За сеткой спортивной площадки стоял одинокий человек в рабочей жилетке. Татьяна пошла вдоль ограды, туда, где школьные пятиэтажки кончались и начинался проход к стадиону.

Она давно не ходила здесь пешком. Кира когда-то каталась по этому асфальту на самокате, и Татьяна несла за ней куртку: дочери было жарко даже в ноябре. Касса тогда уже не работала. У круглого отверстия в окошке дети продавали друг другу камни и кленовые семена.

Теперь к ручке двери была привязана полоска ленты. На снегу перед ней стояли две пластмассовые банки с гвоздиками. Стена казалась ниже, чем Татьяна помнила. Возле калитки горел жёлтый фонарь, хотя ещё не совсем стемнело.

Сотрудник в форме заметил её и показал рукой, чтобы не подходила ближе.

— Здесь проход закрыт. Обходите по улице.

— Я не собиралась туда. Хотела только…

Она не договорила. Что она хотела? Проверить зрение дочери из другого места, при другом освещении, когда ни Светланы, ни учительницы здесь не было?

Татьяна остановилась на общественной дорожке, не заходя за ленту. Слева были пятиэтажки. Если Кира шла от них, то видела бы фонарь спереди, а лица стоявших под ним — вполоборота. Издалека кто-то действительно мог показаться Любовью Андреевной. С расстояния через узкий проезд ошибиться было труднее. Но Татьяна всё равно не знала, где именно стояла дочь.

— Вы её родственница? — спросили сзади.

Она обернулась. Мужчина с букетом стоял возле белой машины. На нём была тёмная куртка с маленькой нашивкой службы доставки. Лицо красное, припухшее, над верхней губой след неудачного бритья.

— У нас дети в одном классе, — сказала Татьяна.

— А.

Она узнала Игоря Погодина не сразу. На школьных фотографиях он улыбался, держал Костю за плечи и казался намного крупнее. Сейчас в широкой куртке его плечи осели.

— Соболезную.

Он кивнул, глядя на цветы.

— Они сказали, поставят. Самому не дают.

— Вам?

— Никому.

Игорь подошёл к сотруднику, что-то объяснил, протянул букет. Татьяна отвернулась, чтобы не наблюдать, как он просит разрешения на такую простую вещь. У площадки за школой стояла белая «Калина» с приоткрытым капотом. Рядом с ней работали двое мужчин; один держал маленький фонарь, хотя дневного света ещё хватало. Номер Татьяна не запомнила. У крыла белела какая-то новая неровная полоса.

Игорь вернулся без цветов.

— Вы вчера были на собрании? — спросил он.

— Да.

— Света про меня не говорила?

— Нет.

Он долго смотрел на Татьяну, словно решал, достаточно ли этого ответа.

— Костя сказал, опять ругались из-за поездки.

— Деньги обсуждали.

— И вы с ней ругались.

Татьяна почувствовала холод под пальто.

— Поспорили. О другом.

— Он уже всё знает. Все уже всё знают. Сидят у себя и передают друг другу.

У него в кармане зазвонил телефон. Игорь вынул, прочитал имя и отключил звук.

— Костя у вас? — спросила Татьяна.

— У моей сестры. Не хочу, чтобы он сюда.

— Конечно.

Игорь посмотрел на машину.

— Она мне назначила здесь. В половине восьмого. Хотела поговорить без него.

Татьяна не знала, что ответить. Слова «вы опоздали?» уже шевельнулись в голове, но она удержала их.

— Я звонил, — сказал он. — Она не брала. Машина стояла. Я ещё раз позвонил.

Он замолчал. Татьяна смотрела на залом у него на рукаве, потому что смотреть ему в лицо было слишком тяжело.

— Они ваши руки зачем… — начала она и остановилась.

На его пальцах виднелись остатки тёмного порошка, въевшегося в складки кожи. Или это была обычная рабочая грязь; она не знала. Он опустил руки в карманы.

— Всё смотрели. Всю ночь. Квартиру, фургон. Я им сразу сказал, где был.

К ним подошла Гусева. Татьяна узнала её по голосу прежде, чем женщина представилась: плотная, невысокая, в коротком пальто, шарф затянут так, что подбородка почти не видно.

— Игорь, вас сейчас позовут. Вы пока здесь подождите.

Потом она посмотрела на Татьяну.

— Сомова?

— Да. Мы вчера говорили.

— Вы зачем приехали?

— Пешком пришла. Хотела посмотреть, откуда дочь могла видеть.

Гусева окинула взглядом дорожку и ограду.

— С дочерью это отдельно сделают, если потребуется. Не надо её сюда приводить самим и подсказывать место.

— Я одна. Она у бабушки.

— Хорошо. Если у вас что-то ещё появилось, следователю сообщайте.

В голосе не было раздражения, но Татьяна почувствовала себя лишней. Она попрощалась с Погодиным и пошла обратно. За спиной сотрудник поднимал букет, чтобы переставить дальше от лужи.

Вероника ждала у машины на школьной стоянке. Не Татьяну — по крайней мере, сначала так показалось. Она говорила по телефону, размахивала свободной рукой, потом увидела её и поспешно отключилась.

— Таня. Подойди.

Татьяна не хотела подходить, но всё-таки свернула.

— Они у тебя про деньги спрашивали?

— Про собрание.

— Ну про спор. Со Светкой.

— Спрашивали.

Вероника прижала телефон к груди.

— Ты им сказала, что она со всеми так разговаривала?