Мы заказываем что-то полегче и зигзагами отправляемся на террасу. Сейчас то позднее лето, от которого все кажется счастливо-неторопливым. Рукава закатаны до локтей, головы склонены в сторону садящегося солнца.

Мы останавливаемся у перил, Рен прислоняется к ним спиной и опирается рукой.

Рен – один из тех, кто будто бы рожден для строгих костюмов: высокий, стройный, изящный и умеющий классно поправлять манжеты и воротник. Когда он надевает галстук, то преображается. Рен всегда был красивым, начал привлекать внимание еще в десятом классе, а в колледже в Портленде одержимых им девчонок стало еще больше. Не то чтобы я их не понимала. Я тоже замечала и сильные руки, и волосы, по которым будто бы только что устало провели ладонью, и улыбку, которой место в рекламе зубной пасты. Но я помню и другого Рена: приглашенный на мой пятый день рождения, одетый в мой купальник с Минни-Маус, он забрался на каминную полку в доме моих родителей. Так что его сомнительное обаяние в стиле Питера Паркера едва ли распространяется на меня.

Толпа вокруг рассеивается. Время аперитива заканчивается, и гости начинают искать свои места в зале. Рен берет меня за руку и ведет к последнему ряду. Здесь наши тихие комментарии будут не слишком слышны.

Звучит музыка: струнная аранжировка смутно знакомой песни. Клодия идет к алтарю в платье с таким длинным шлейфом, что фотограф едва не спотыкается, пытаясь обогнуть ее на цыпочках. Когда она доходит до Кларка, их пес – австралийская овчарка, – на ошейнике которого закреплены кольца, сбегает. Рен прижимает палец к моим губам, предупреждая смех, но и сам еле сдерживается. Шафер Кларка кидается в погоню и падает в переднем ряду. Впрочем, шлейф Клодии останавливает пса, и подружка невесты хватает его.

После ужина (пицца на дровах: хорошо; торжественный прием: неорганизованный и короткий; диджей: опаздывает), мы добираемся до бара, а затем возвращаемся к столу с тортом и десертными вазочками. Мой дядя толкает речь, уделяю внимание вопросу, а нравится ли ему Кларк вообще. Свидетельница Клодии, икая, с трудом проговаривает тост про дружбу. Потом наконец приезжает диджей, все танцуют, комната наполняется шумом, и сидр из бурбонных бочек, который тут рекламируют, разлетается сотнями шотов.

Рен кружит меня под Dancing in the Moonlight, прежде чем я обвиваю его шею руками под Hold You in My Arms Рэя Ламонтана. Клодия и Кларк медленно покачиваются неподалеку, гости снуют между баром и танцполом.

– Добавь эту песню в мой свадебный плейлист, – говорю я Рену, и он кивает, как будто такой плейлист и правда существует. Под эту песню мы готовились к экзаменам в общажной комнате Рена – успокаивает в любой ситуации.

Рен разворачивает меня, скользит ладонью по спине.

– Я рад, что у нас будут еще свадьбы, – шепчет он. – Я правда буду скучать по тебе.

– И я тоже буду скучать по тебе, – говорю я, ощущая внезапную боль в горле.

Мне раньше еще не приходилось прощаться с Реном. Он, наша дружба – это мой якорь. Рен поддерживал меня столько, сколько я себя помню. И бо́льшую часть жизни я провела в уверенности, что в любой день, как только захочу его увидеть, я смогу. Да, был месяц, который Рен провел в Индонезии, – после свадьбы брата ездил знакомиться с новыми родственниками. И еще семестр, который я провела в Эдинбурге. Но я всегда возвращалась к нему или он ко мне. И тут до меня доходит: да, я прощалась с кучей других людей – с друзьями, коллегами, которые выбрали выходное пособие вместо переезда, – но грядущее расставание с Реном не ощущалось чем-то реальным.

Я прячу лицо у него на груди и прижимаюсь чуть плотнее. Когда Рен подозревает, что мне непросто, он готов стать опорой. И правда в том, что я не могу отделаться от его взгляда. Весь вечер Рен пытался сдерживать тревогу – я точно видела. Может, он был прав, что нервничал. Может быть, я зря себя убедила, что нервничать не стоит. Будем ли мы нами, если начнем жить в разных городах? Если плохой день выдастся здесь, я всегда могу доехать до Рена. Если мне нужно поговорить с ним, я могу заглянуть в «Превосходство». Между нами всегда было не больше получаса езды. Но когда я окажусь в Нью-Йорке, встречи превратятся в телефонные звонки, которые Рен может и пропустить. У нас будут свадьбы, но ужинов по средам больше не будет.

Иногда Рен понимает мои чувства раньше, чем у меня самой получается в них разобраться.

Спустя еще несколько песен Рен вытаскивает нас в очередь в фотобудку. Я стараюсь избавиться от мыслей о расставании и сосредоточиться на том времени, которое нам осталось. Мы роемся в куче бутафории: боа из перьев и огромных солнечных очков, тиар и табличек с надписями вроде «Поздравляем, Кларк и Клодия!» и «Согласна!».

– Вот, – говорю я, водружая Рену на голову капитанское кепи. Сдвигаю, чтобы сидело набекрень, и прикидываю кадр, складывая пальцы прямоугольником. – Тебе чего-то не хватает.

– Корабля? – спрашивает он, пока я перерываю коробку с шарфами. Наконец достаю один, в синюю полоску, по краю которого танцуют маленькие лобстеры. – Умения ходить под парусом?

– Ты мог бы ходить под парусом, если бы захотел, – говорю я, засовывая шелковую ткань ему под ворот, и завязываю шарф узлом поверх галстука. – Ты точно выглядишь так, будто сумел бы ходить под парусом.

– Хочешь поучить меня этому, Джони? – спрашивает Рен, склоняясь ко мне.

Я беру его под локоть, прислоняюсь щекой к его плечу.

– Я буду твоим старпомом.

– Мы что, хотим совершить кругосветное путешествие?

– На кораблях все еще есть команды, – замечаю я. – В том числе и старпомы.

– Надо же, столько всего ты знаешь о морском деле, – говорит Рен. В этот момент из фотобудки раздается смех, и оттуда, как из машины в цирковом номере, вываливается аж семь человек.

Внутри довольно тесно, и я невольно восхищаюсь безумством компании, ютившейся здесь до нас. Минуту мы пытаемся устроиться, а после Рен притягивает меня к себе на колени и обнимает за талию, чтобы я не соскальзывала. Он задергивает занавеску, вокруг фотокамер вспыхивают лампочки.

– Ладно, какой у нас план? – спрашиваю я, ерзая, чтобы обхватить его рукой за плечи.

– А у нас есть план?

Я корчу рожу. Если эта полоска фотографий будет памятью о последнем совместном отрыве в Портленде, она должна передать всю суть нашей дружбы.

– Мы уже бывали в фотобудках. Тогда у нас не было плана.

– В одной. Одной фотобудке, – говорю я. – И мы были пьяны, так что это не считается. Я на тех фото выгляжу как слепыш.

– В двух, – говорит Рен, пока я поправляю волосы, глядя в кривое зеркало на стене.

– Что?

– В двух фотобудках, – повторяет он. – Одна, о которой ты говоришь, в баре у колледжа. Вторая – на ярмарке. Нам тогда было шестнадцать.

Я смотрю на него сверху вниз.

– Фантомная фотобудка.

Мы наткнулись на нее с сахарной ватой в руках. Будка была засунута между павильонами со скотом и как будто не работала. Мы забились внутрь и смогли сделать одну полоску фото, прежде чем механизм отказался принимать деньги. Через какое-то время мы все же решили заполучить вторую серию снимков и вернулись, но будки уже не было.

Кто-то стучит по стенке, поторапливая.

– Вы там закончили? – звучит пьяный голос.

Рен наклоняется вперед и жмет на кнопку, чтобы запустить обратный отсчет.

– Просто… выгляди счастливой, – говорит он и улыбается в камеру.

Я тянусь убрать перышко, случайно попавшее в рот, и в этот момент писк предупреждает, что вот-вот будет сделано первое фото.

– Я и правда счастлива, – говорю я. – Но это должно быть идеа…

Срабатывает вспышка. Я пытаюсь сесть прямо. Рен сдвигается подо мной, кладет вторую руку на мое бедро, чтобы поддержать. От этого прикосновения внутри меня рождается незнакомое чувство.

– Скорчи забавную рожу, – говорит Рен.

– Какую еще рожу?

– Не знаю. Ту, которую ты корчишь за две секунды до вспышки, – говорит он как можно быстрее, так что слова сливаются в одно. Я выбираю вариант попроще: ставлю Рену «рожки», а он скашивает глаза к переносице, глядя в камеру.