Я промыл разрез спиртом. Сапожков зашипел и выругался. Обколол кокаином, наложил пять швов шелком и забинтовал. Нос вправил одним движением, пока он не успел испугаться, и заложил в ноздри марлевые тампоны.

— Лежать. Головой не вертеть. На лоб мокрую тряпку. Не вставать, пить понемногу.

Это я сказал больше Шмакову, чем Сапожкову. Шмаков кивнул рябому подбородком: сделай.

Когда я снова сел возле Короваева, прошло, наверное, около часа. Он выпил две кружки и лежал с ногами на лавке, под хозяйским тулупом. Лицо оставалось бледным, но серость с губ ушла. Пульс сто, хорошего наполнения.

— Ну, доктор, — сказал он. — Полечили. Теперь говорите, зачем пришли.

— Лечить.

— Это я понял. А еще?

Шмаков за столом перестал качать ногой.

— Еще детей заберу, — сказал я. — Детям здесь делать нечего.

— Детей? — Шмаков засмеялся. — Ишь, какой. Дети тут самое дорогое.

— Детей выпустите, — сказал Короваев. — Они нам зачем?

В горнице стало тихо. Шмаков повернулся к нему и смотрел долго, и усмешка у него сползла.

— Ты, Федор, лежи, — сказал он наконец. — Тебе доктор лежать велел.

— Я и лежу. А детей выпустите.

Трое у окон смотрели теперь не во двор, а на них. Рябой тоже. Решалось сейчас не только про детей, и это понимал каждый в горнице.

Шмаков подумал и скривил губы.

— Девку отдам, ладно. А малой останется. При мальце батька сидит смирно. И мамка.

Короваев ничего не сказал. Я тоже.

Девочку вывели из-за двери. Худая, длинная, в темном платье, коса через плечо, губы искусаны. За ней в дверях показалась мать, полная, растрепанная, с мальчиком на руках, и рябой отпихнул ее обратно.

— Соня! — крикнула мать.

Девочка оглянулась на нее и пошла ко мне.

Я довел ее до крыльца, приоткрыл дверь и крикнул в сторону леса, что выпускают девочку и чтобы никто не стрелял. С опушки коротко ответил Стрижак.

— Иди прямо к лесу, — сказал я ей. — Не беги. Там казаки, они встретят.

Она пошла через огород, потом через двор, между серыми халатами. Никто ее не тронул, кто-то даже посторонился. Я смотрел, пока она не дошла до ворот, а потом до опушки, где навстречу ей шагнул казак.

Когда я вернулся в горницу, заговорили сразу трое.

Одно и то же разными словами. Выйдем, и всем новый срок, всем, кто тут был, без разбору. В кандалы, к тачке на цепь. Кто заводил, того на виселицу, а не на виселицу, так забьют, а на бумаге напишут, что помер от болезни. Как Ваську чуть не забили.

Про Сапожкова и Лихачева рассказывали охотно и подробно. Палка у Сапожкова была своя, березовая, и он с ней не расставался. Урок давали такой, что за день не сделать, а за невыполненный урок пороли. Сапог не выдавали, порой рубили просеку по колено в воде, в опорках. Хлеб сырой, рыба тухлая. Деньги за работу, которые положено записывать в книжки, никто не видел ни в руках, ни в книжках. Заведующий ворует, и все об этом знают.

Я слушал и не перебивал. Половину, скорее всего, прибавили. Вторая половина была похожа на правду.

— А мы японцев подождем, — сказал один из тех, что у окна, тощий. — Японцы скоро придут, все говорят. Придут, тюрьмы откроют, и будет воля.

— Кто говорит?

— Все говорят.

— Кто из вас видел японское распоряжение, что каторжников освободят?

Никто не ответил.

— А я японцев видел, — сказал я. — Вчера, на тракте. Четырнадцать человек сидели в засаде. Они пришли убивать, а не тюрьмы открывать. Тринадцать теперь лежат в одной яме. Четырнадцатого вы утром видели на лошади. Это пленный, и руки у него связаны.

Тощий открыл рот и закрыл.

— Так это пленный? — спросил кто-то.

— Пленный.

По горнице пробежал шепот, и рябой вышел на крыльцо крикнуть во двор.

Шмаков смотрел на меня, прищурившись.

— Складно говорите, господин доктор. А помилование нам будет? Если сложим?

— Не знаю.

— Как это не знаете?

— Я врач. Сроки не отменяю.

— Тогда чего пришел?

— Чтобы никто сегодня больше не умер. И чтобы спросить того, кто может решить остальное.

— Это кто ж такой?

— Он у опушки. Сейчас позову.

Я вышел на крыльцо. Во дворе стало тише, чем было, когда я входил: про пленного уже узнали в казармах. Я крикнул, и через минуту от опушки отделился Ракитин и пошел через тракт к воротам.

Он явно ждал, что придет его время и успел переодеться. Теперь на нем был китель с серебряными полковничьими погонами и фуражка. Шел он важно, не торопясь.

Во дворе на него смотрели все. На Ракитина смотрели, как на привидение. Полковник!

У крыльца я в нескольких словах рассказал ему, что услышал.

В горнице Ракитин снял фуражку, поздоровался со всеми сразу и ни с кем в отдельности и сел на лавку напротив Шмакова.

— Полковник Отдельного корпуса жандармов Ракитин, — сказал он. — К тюремному ведомству отношения не имею. Господину Лихачеву не подчиняюсь, он мне тоже. Я правильно понял доктора? Если за сегодняшний день вам не прибавят срока, многие выйдут и сложат оружие?

— Да, — ответил Короваев.

Шмаков промолчал.

— В Тихменевском есть телеграф, — сказал Ракитин. — Я могу телеграфировать губернатору напрямую, сегодня же. Что он ответит, не знаю, и обещать за него не буду. Но спрошу так, чтобы ответ был ясный. Без «впоследствии» и «по рассмотрении».

— А мы пока?

— А вы пока ждете. И никого не трогаете.

Шмаков посмотрел на Короваева, потом на своих у окон.

— Подождем. Только баба, мужики и малой при нас останутся. Чтобы вы там, пока ждете, не передумали.

— Договорились, — сказал Ракитин.

Перед уходом я еще раз посмотрел повязку Короваева. Она держалась, только чуть промокла сзади.

— Если ответ придет такой, как вы хотите, — сказал я негромко, — выйдете?

Он долго смотрел на меня снизу.

— Выйду. И людей выведу.

До почты мы шли по тракту через весь пост. Улица была пустая, в окнах изб мелькали лица и пропадали. На крыльце почтово-телеграфной конторы сидели трое солдат Зуева с винтовками на коленях и вскочили, когда мы подошли.

Телеграфист, немолодой чиновник с пушистыми усами, в форменной тужурке и черных нарукавниках, поднялся из-за аппарата.

— Линия есть? — спросил Ракитин с порога.

— С утра была, ваше высокоблагородие. Сейчас проверю.

Он постучал ключом, подождал, постучал еще. Аппарат ответил дробью, и из него поползла узкая бумажная лента. Телеграфист пропустил ее между пальцами.

— Рыковское отвечает. Линия есть.

Ракитин выдохнул. Только теперь я понял, чего он боялся всю дорогу через пост. Проволока шла вдоль просеки, и чинили ее, между прочим, сами бунтовщики.

Он сел за стол, взял бланк и стал писать, почти не останавливаясь. Перечитал, вычеркнул два слова и подал мне.

«Срочная, служебная. Александровский пост, военному губернатору. В Тихменевском вооруженный беспорядок рабочей партии ссыльнокаторжных, начат утром. Убит надзиратель, ранены надзиратель и нижний чин. При попытке прорыва в тайгу убито четверо арестантов, ранено трое. Заложниками удерживаются заведующий работами, его жена, сын восьми лет, писарь, раненый надзиратель, всего пять. Дочь заведующего освобождена. Большинство участников готово сложить оружие и вернуться под надзор при условии, что за самый факт участия новый срок назначен не будет. Убийство и ранения чинов администрации полагаю расследовать отдельно, в отношении каждого виновного, не силами местной администрации. Прошу указаний срочно. Полковник Ракитин».

Телеграфист сел к ключу.

Ждать пришлось долго.

Я вернулся к своим раненым. Жарков перенес обоих с опушки в пустую избу поселенца, хозяева которой при первых выстрелах убежали к лавкам. Парень с пробитым бедром спал. Предплечье второго я развязал на столе, при хорошем свете, и вычистил рану от мелких осколков кости. Потом уложил руку в шину уже как следует, на двух узких досках, выстланных ватой. Пальцы у него были теплые. Руку, может быть, и сохраним. Солдату с разбитой головой я зашил кожу, четыре шва.