— Ни в коем случае.

Ногу уложили на шину из двух досок от патронного ящика, обернутых ватой, и подняли на свернутую шинель. Химическим карандашом я обвел на коже край красноты и верхний конец полосы у колена.

— Пахомыч. Я завтра уйду, а ты останешься. Утром посмотришь. Если краснота ушла за черту, плохо, сразу к капитану. Если стоит или отступила, хорошо. Вечером снова смотришь.

— Понял, ваше высокоблагородие. Ушла за черту, плохо.

— И поить. Много. Чай, отвар, что есть. Если все будет плохо, нести человека ко мне, в Корсаков. Я буду там какое-то время.

Лызлов уже спал.

Ходячих Пахомыч выстроил у землянки, шесть человек. Первым стоял тот самый детина в наколках, с левой рукой, замотанной тряпкой.

— Шалыгин, — сказал Быков. — Опять ты?

— Колышки стругал, ваше высокоблагородие. Под мишени.

Нож соскочил и прошел по тылу кисти, наискось. Порез был свежий, не старше часа, неглубокий, с гладкими краями. Пальцы Шалыгин разгибал все. Значит, сухожилия целы.

— Вот это шейте, Василий Петрович, — сказал я.

Быков посмотрел на меня, потом на руку.

— Сейчас?

— Сейчас. Это как раз то, что можно.

Кокаин он ввел сам, под моим присмотром, по краям раны, через кожу. Подождал, сколько я велел. Иглодержатель взял так, как берут шило, и я поправил ему пальцы.

Шил он, в общем, неплохо. Но опять частил и затягивал так, что кожа собиралась гармошкой.

— Реже. Через сантиметр. Края свели, и хватит. Затянете туго, придет отек, и нитка прорежет кожу. Узел кладите сбоку, не на рану. И не бабий, а хирургический: два оборота, потом один.

Первый узел Быков переделал, второй тоже. На третьем у него вышло без подсказки.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Шалыгин, глядя на руку. — Вы мне русалку не перекосите.

Наколка на тыле кисти у него была та самая, женщина с хвостом, и порез прошел ей поперек живота.

— Не перекошу, — сказал Быков, не поднимая головы. — Будет с талией.

Пахомыч хмыкнул в бороду. Шалыгин подумал и засмеялся.

Дальше пошло быстрее. Пожилому дружиннику с подвязанной щекой я выдернул щипцами гнилой коренной зуб. Тот сплюнул кровь в траву, потрогал языком дыру и сообщил, что лечился табаком, водкой и наговором, а помогло только это.

Двое молодых стерли ноги до мяса, и потертости уже загноились. Я промыл их и смазал края зеленкой. В самые глубокие положил мазь, сверху марлю и закрепил пластырем.

Пахомыч разглядывал флакон.

— Зеленая, — сказал он. — Как трава.

— Зеленка. Мажешь края, а не середину. Кожа будет зеленая неделю, это ничего. Пластырь клеишь к сухой коже, мокрая его не держит.

Пахомыч шевелил губами, повторяя.

— Портянки, — сказал я Быкову. — Каждый вечер сушить. Кто спит с мокрыми ногами, через неделю ходить не будет.

— Сушат, — сказал Быков. — Эти двое, похоже, не сушили. Теперь будут.

Пока я возился с больными, Бочкарев сгрузил под второй навес то, что везли для Быкова. Что оставить здесь, мы с ним сегодня прикинули.

Пятнадцать прицелов, из них восемь сразу на трехлинейках из наших вьюков, а семь отдельно, к винтовкам, которые у Быкова уже были. Две трубы на наганы. Четыре насадки на трехлинейку и к ним двести тихих патронов. Две длинные — для засады. И двадцать мин, в отдельных ящиках, переложенных ветошью.

Быков взял в руки прицел, повертел, поднял глазок и навел его на реку.

— Откуда это?

— Из Александровска. Мастерская при тюрьме.

— Каторжные делали?

— Фальшивомонетчики. Рубли чеканили.

Быков опустил прицел.

— Хорошо сделано, — сказал он.

Ящики с минами Бочкарев первым делом велел снести в погреб под засолочной, и с ним ушли двое людей Быкова. Один — бывший сапер. Позже Бочкарев долго сидел с ними над ящиками, что-то объяснял и показывал руками. Пробовать мины не стали. Слишком они драгоценны, чтоб так их расходовать.

Остальное решили испытать не откладывая.

— К ружьям! — прокричал Быков.

Разговоры в лагере смолкли разом. Дружинник у костра бросил свою рыбину вместе с прутом. Шалыгин с перевязанной рукой уже бежал к козлам. Старшие выкликали свои десятки. Через несколько минут у навесов стояли люди с винтовками, кто в шапке, кто без, кто в бушлате, кто чуть ли не голый по пояс. Но стояли все, кто был в лагере. Часть дружины, как объяснил Быков, держала посты в Дубках, в Галкине и на берегу.

Ракитин покачал головой.

— Быстро!

— Научились, — ответил Быков.

Гвардии он из них делать не стал и, похоже, не пытался. Но в нужную минуту эти люди слушались, а тайгу знали. Для здешней войны это очень много.

Быков прошел вдоль строя и вызвал по фамилиям пятнадцать человек, ни разу не заглянув в список. Охотники, отставные солдаты и двое молодых каторжных. Остальных он отпустил.

Мишени поставили на песчаной косе ниже по течению, на четырехстах шагах.

Прицелы на трехлинейки, которые у Быкова уже были, Бочкарев поставил за полчаса. Первым лег Сивков, сухой жилистый охотник лет пятидесяти, который, по словам Быкова, всю жизнь бил соболя и белку брал в глаз. Охотиться у Быкова ходили только с его разрешения. Сивкову разрешение давалось без вопросов. Двоих, кто на прошлой неделе ушел за медведем без спросу, Быков до сих пор держал при котлах.

Сивков положил в доску пять пуль из пяти.

— Глазу легче, — сказал он. — Не мечется.

Следом пробовали трубы. Насадку на трехлинейку Бочкарев поставил при Быкове. После этого Быков отошел вверх по берегу шагов на восемьдесят и встал к нам спиной. Стрижак зарядил тихими патронами и выстрелил два раза. Хлопки вышли такие, что за навесами их, наверное, никто не услышал.

К косе сходили посмотреть. Две дырки, все в доске. Быков потрогал их пальцем, долго разглядывал трубу и сказал только:

— Это я возьму.

Длинную, засадную, опробовал Тихон. Дружинники в двадцати шагах переспрашивали друг друга, был ли выстрел. Наган с трубой Быков взял сам, отстрелял два патрона по старому пню и, кажется, остался доволен больше, чем прицелами.

Напоследок для сравнения дали по выстрелу из берданок. Над каждым стрелком вставало белое облако и висело над обрывом, пока его не сносило ветром. У второго стрелка вышла осечка. Он, не меняясь в лице, выбросил патрон и вставил другой.

Я посмотрел на Ракитина. Он смотрел на облако.

— Вадим Александрович, — сказал он. — У нас во вьюках четырнадцать японских винтовок.

— И патронов к ним без малого полторы тысячи.

— Нам с ними до Корсакова одна возня. Бумаги я оставлю себе.

— Отдаем, — сказал я.

Когда Быкову сказали, он снял фуражку, вытер лоб и надел снова.

— Спасибо, господин полковник. И вам, доктор. Это большое дело.

Арисаки разложили на брезенте, и дружинники столпились вокруг. Японская винтовка на пять патронов была для людей с берданками почти чудом. Мокеев взял одну, передернул затвор, приложился и сказал, что это им крепко поможет.

— Патронов к ним больше не будет, — сказал Быков, взвешивая на ладони пачку.

— Японцы принесут, — сказал Стрижак. — Они их всегда с собой носят.

Быков глянул на него и впервые за день засмеялся.

— Этим я людей сберегу, — сказал он, глядя, как Сивков водит прицелом по косе. — Пятнадцать таких стрелков на тропе стоят роты.

Сирома вернулся к вечеру, с конным разъездом, ходившим вверх по долине. Быков подозвал его к нам.

Айн лет сорока, невысокий, широкий в плечах, с густой черной бородой, в которой пробивалась седина. Волосы до плеч перехвачены тесьмой. Японская стеганая куртка, какие носят рыбаки, под ней русская рубаха, на ногах русские сапоги. На поясе нож в резных деревянных ножнах.

— Сирома, — сказал Быков. — Проводник и переводчик при отряде. Говорит по-айнски, по-русски и по-японски. Наши зовут его Семёном.

Я усмехнулся. Еще один Семён. Мой сейчас, должно быть, сидел над банками в Александровске и ворчал, что за мной некому смотреть.