— Чтобы через три дня в каждом отряде был человек, который знает, что делать с раной. Первый раз покажу я. Дальше будете учить вы. Я здесь ненадолго.

— Это я могу, — согласился Баронов.

К вечеру в штабе собрались все. Быкова звать не стали: он остался в Найбучи, уводить его от людей незачем.

Лейтенант Максимов пришел первым. Лет тридцати, загорелый, быстрый, в морском кителе, вычищенном так, будто вокруг не каторжный остров, а Кронштадт. Двое его матросов остались у крыльца, в белых форменках, на лентах бескозырок золотом стояло «Новик». Подтянутые, неподвижные. После дружинников в Найбучи они выглядели почти гвардией.

Штабс-капитан Гротто-Слепиковский оказался худым, остроносым, с подкрученными усами. Говорил он скороговоркой и все время что-то чертил пальцем по скатерти. Капитан Полуботко, с тяжелыми веками и серым лицом, сел с краю и так и просидел до конца, не снимая рук с колен. Штабс-капитан Даирский приехал последним, прямо с дороги, из долины Лютоги, в пыли по пояс. Смуглый, черноусый, спокойный. Коротко извинился за опоздание и сел у окна.

Баронов явился с описью под мышкой. Стерлигов сел у стола и положил сумку перед собой. Мы с Ракитиным и Стрижаком сели напротив, Бочкарев встал у двери.

Арцишевский не вставал.

— Господа, говорить буду коротко, вы все это знаете и без меня. Берег мы не удержим. У японцев дивизия, а может, и больше, и флот. У нас то, что у нас есть. Если они войдут в Аниву, батареи бьют по транспортам и по шлюпкам, пока могут. Потом пушки взрываем, склады жжем и уходим в тайгу. Каждый отряд в свой район, к своим складам. Пушек у нас, если считать с морскими, десять. Пулеметов три здесь и один у Бронислава Владиславовича. Для острова немало. Для дивизии ничто. Бить, где можно, и уходить. Держаться, сколько получится. А дальше как получится.

Он помолчал.

— Если кто думает иначе, говорите сейчас.

Иначе никто не думал. Или думал, но не сказал.

— Батарею я им даром не отдам, — сказал Максимов. — Снарядов к большим пушкам у меня на один хороший бой. Отстреляю, взорву и уйду с людьми. Матросы и на земле воевать умеют.

— А связь? — спросил Полуботко. — Если провод порвут и конного перехватят, кто прикажет отходить?

— Никто, — сказал Арцишевский. — Вы сами и прикажете.

Полуботко ничего не ответил и посмотрел в стол.

— В Маньчжурии нас учили держать позицию, — сказал Даирский. — Здесь надо учиться с нее уходить. Мои уходят по тревоге за десять минут.

— Мои так же, — сказал Гротто-Слепиковский.

Кто-то невесело засмеялся. Арцишевский не улыбнулся, но кивнул.

Ракитин коротко рассказал про японцев на тракте. Слушали его даже внимательнее, чем Арцишевского. Японская партия, которая высаживается ночью с лодок и неделями ходит по острову, могла выйти к любому из них.

Потом очередь дошла до меня.

— Раненых с юга вывезти будет некуда, — сказал я. — Значит, лечить там, где ранило, и нести с собой. В каждом отряде должен быть человек с сумкой, который знает, что в ней лежит. Санитаров доктор Баронов назначил, завтра начнем учить. Мазь, перевязку,новые средства для лечения, пластырь, спирт и прочее получит каждый отряд. Если вкратце: огнестрельные раны не зашивать. Жгут накладывать с запиской, в котором часу наложен. Воду кипятить. Портянки сушить каждый вечер. Если за этим не смотреть, понос и стертые ноги положат у вас больше людей, чем японцы.

— Сушить портянки, когда японец на пятки наступает? — спросил Полуботко.

— Тогда особенно, — сказал Даирский, не глядя на него.

Стрижак рассказал про трубы так, как умел: с удовольствием и показывая руками. Бочкарев сказал про мины мало, но все по делу. Максимов сразу спросил, сколько дадут на берег, и, услышав ответ, сказал, что с «Новика» у него остались минеры, им долго объяснять не придется.

— Выдавать будете под расписку? — спросил Стерлигов.

— Под расписку, — сказал я. — В Александровске есть человек, который заведет на эти расписки отдельную книгу и будет счастлив.

— Завтра в шесть на стрельбище, — сказал Арцишевский. — Все.

Расходились шумно. Ракитин задержался у стола и, пока Арцишевский складывал карту, спросил, кто в Корсакове знал, что мы идем.

— Все, кому положено, — сказал Арцишевский. — И, полагаю, многие, кому не положено.

— Благодарю, — сказал Ракитин.

Стрельбище устроили за постом, в распадке, где пули уходили в склон. С шести утра там стояли матросы, солдаты резервного батальона и дружинники из всех отрядов, которых начальники привели с собой. Матросы в форменках, солдаты с трехлинейками, дружинники в халатах и высоких шапках с крестами, с берданками. Рядом они смотрелись так, будто их собрали из трех разных войн.

Прицелы Бочкарев ставил на месте, по десятку на отряд. Максимов выпросил для своих еще шесть и получил. Стреляли с четырехсот шагов. Матросы клали пули кучно, и Стрижак, понаблюдав, сказал, что стрелки добрые, хоть и на воде выросли. Даирский сам отстрелял пять патронов, все в доску, и молча отдал винтовку своему лучшему стрелку.

Трубы Стрижак раздавал неохотно и каждую провожал глазами. Гротто-Слепиковский выпустил из нагана с трубой два патрона, послушал тишину и засмеялся. Потом спросил, нельзя ли такую же сделать на его пулемет.

— Нельзя, — сказал я.

— Жаль, — искренне сказал он.

Мины Бочкарев выдавал по описи и с каждого начальника брал подпись. Минеры Максимова поняли его с полуслова. Дружинным саперам он объяснял дольше и не отпускал никого, пока не убедился, что поняли.

Медицинский запас Нестеров еще с вечера разложил по ящикам, на каждый отряд свой, и банки с мазью я пересчитал сам. Санитаров Баронов собрал во дворе лазарета, двадцать с лишним человек. Я показывал, Баронов повторял за мной, Жарков и Нестеров ходили между санитарами и поправляли им руки. То же, что в Найбучи: жгут и время на записке, мазь только в промытую рану, зеленка по краям, пакет на кружку кипятка. Здесь, правда, умели писать, и кресты на воске резать не пришлось.

Даже Полуботко, хмурый с самого утра, взял прицел, долго вертел и спросил, что с ним будет в дождь.

— Ничего, — сказал Бочкарев. — Если не ломать.

Полуботко хмыкнул и прицел не отдал.

Арцишевский простоял на стрельбище до конца, ничего не сказал и ушел первым. Стерлигов потом говорил мне, что таким довольным не видел его с весны.

Ракитина все утро не было. Он пришел только к полудню, вместе со Стерлиговым, отвел нас со Стрижаком к штабелю пустых ящиков и сел на нижний.

— У меня из головы не идет Ямада, — сказал он.

— Им сказали: большой обоз, с лошадьми и грузом, при нем доктор. И послали четырнадцать человек. Против санитарного обоза с пятью солдатами конвоя этого хватило бы с лихвой.

— Состав команды мы получили из Александровска шифром, — сказал Стерлигов. — Я сам расшифровывал. Двадцать человек, из них десять казаков.

— Значит, японцы знали то, что было в телеграмме Ляпунова, — сказал я.

— Да. А телеграмму первым читает тот, кто ее принимает. Потом рассыльный, писарь, адресат. Только знать мало, надо еще успеть передать. Посчитайте назад от засады. Шесть ночей шли, двое суток сидели. Выходит, их высадили чуть ли не на другой день после того, как губернатор отбил телеграмму. Значит, партия ждала на судне готовая, а новость дошла до японцев в ту же ночь или в следующую.

— И как им передали? — спросил Стрижак. — Сплавали?

— Беспроволочный телеграф отпадает. Мачта в несколько сажен, аппарат, батареи. В Корсакове это заметили бы с любой крыши, хоть даже в лесу будет. Лодку на берегу увидят посты. Остается огонь. Ночью, с берега, на судно в заливе.

— Посты у меня стоят по всему берегу, — сказал Стерлигов.

— Не по всему, Борис Андреевич. Вы мне утром сами показали.

Передовые посты были по его части. Он достал из сумки карту и развернул ее на ящике. Посты стояли на мысах, к востоку и к западу от Корсакова, где по двое, где по трое, при каждом конный для связи.