— Будь у нас месяц, — сказал Ракитин, — я бы с ним поиграл.

— Как?

— Он жег бы костры, а что ему жечь, решали бы мы. И японцы платили бы, как раньше. Под ту самую плиту.

— А месяца нет.

— Месяца нет, — согласился он. — Пусть разбираются на материке. Нам тут скоро будет не до него.

Следующие дни Корсаков вывозили в лес.

Подводы с рассвета уходили вверх по долинам, к складам, к вечеру спускались порожними и грузились снова. Где не проходили подводы, шли вьючные лошади, а где не проходили и они, люди несли на себе. Сухари, соль, крупа, чай, патронные ящики, котлы, топоры, лопаты, мешки с овсом. У казенных складов на берегу толпились отрядные команды. Интендантский чиновник, выдававший все под расписку, через два дня охрип и объяснялся жестами. Сухари из пекарни уходили еще теплыми.

Казаки Стрижака водили караваны в тайгу. Навьючить лошадь так, чтобы она не сбила спину на третьей версте, здесь лучше них не умел никто. Ракитин почти не выходил с телеграфа и читал все телеграммы, в обе стороны. Ремизов и Ступин дежурили теперь через сутки, и оба старались не оглядываться на полковника, который сидел у них за спиной.

Вечерами Стрижак пересчитывал то, что у нас осталось. Прицелы, трубы на наганы, насадки, длинные засадные. Он делал это чаще, чем требовалось, и заворачивал все обратно в ветошь сам, никому не доверяя.

— Эти не отдам, — сказал он, заметив, что я смотрю. — Эти наши.

— Никто и не просит.

— Пока не просит.

Медицинскую часть мы с Бароновым раскладывали по складам сами. В каждый склад шел ящик с перевязкой, спиртом, зеленкой и пакетами соли, соды и сахара, а при нем шины и носилки. Ящики ставили на жерди, чтобы не стояли на сырой земле, вату и бинты заворачивали в промасленную бумагу. Банки с мазью я велел закапывать отдельно. В тени, у ручья, яма глубиной по пояс, стенки обложены мхом и корьем, сверху дерн. На такой глубине земля и в июле холодная, а жары мазь не любит.

— Найдут? — спросил Баронов, глядя, как солдат утаптывает землю над ямой у склада в распадке за постом.

— Свои найдут. Я велел вырезать на ближней лиственнице зарубку.

— А чужие?

— Чужие зарубок на лиственницах не ищут.

Санитаров Баронов собирал каждое утро и гонял, пока они не начинали делать все без подсказки. Жгут, записка со временем, промыть, мазь, марля. Кто путал, начинал с начала. Лазарет он увязал в ящики почти целиком и оставил на полках только то, что понадобится до последнего дня.

По утрам на залив ложился туман. С батареи в эти часы не было видно дальше собственных пушек, и Максимов ругался так, что матросы почтительно молчали.

На четвертый день Ляпунов прислал нам чужую телеграмму. Сам он получил ее с материка и переслал по линии, с припиской. Подписал ее в Хабаровске человек чином много выше губернатора.

Арцишевский собрал вечером всех, кто был в посту. Полуботко и Гротто-Слепиковский пришли прямо от своих складов. Даирский еще не успел уехать к себе на Лютогу, Максимов явился с батареи. Были Баронов, Стерлигов, Ракитин, Стрижак и я.

Телеграмму он прочел сам, медленно и негромко.

«Военному губернатору острова Сахалина. Твердо уверен, что войска и дружины, вверенные вашему превосходительству, памятуя присягу, исполнят долг перед Государем и Отечеством до конца и не посрамят русского имени. Вся Россия смотрит на защитников Сахалина. Держитесь стойко. С нами Бог».

Ниже шла приписка Ляпунова: «Сообщаю для объявления начальникам частей и отрядов».

Арцишевский положил бланк на стол и разгладил ладонью.

Никто ничего не сказал. Даирский смотрел в окно. Гротто-Слепиковский перестал чертить пальцем по скатерти. Максимов взял со стола карандаш, повертел и бросил обратно. Карандаш укатился на пол, и поднимать его никто не стал.

— Лучше бы патронов прислали, — сказал Полуботко. — И винтовок.

До сих пор он при мне только молчал или тихо задавал вопросы. Теперь он сказал это громко, ни на кого не глядя, и голос у него был злой.

Ему никто не возразил. Возражать было нечего.

— Распишитесь, господа, что ознакомлены, — сказал Арцишевский.

Расписывались молча, по очереди, у края стола. Потом Стерлигов подшил бланк в папку, где уже лежали первая телеграмма Ляпунова о нашем обозе и вторая, о пулеметах, которых никогда не было.

* * *

Третьего июля, за день до выхода, генерал-лейтенант Харагути собрал в Оминато всех, кому предстояло вести экспедицию на юг Сахалина.

Совещание шло в доме морского ведомства, в комнате с низким потолком и окнами на гавань. Транспорты стояли в ней тесно, борт к борту, а дальше, на рейде, крейсера. На столе лежала карта Южного Сахалина, склеенная из нескольких листов, и края ее придавили чернильницей и чьей-то фуражкой.

По одну сторону стола сидела армия. Харагути. Генерал-майор Такэути Сэйсаку, командир двадцать пятой бригады, которому предстояло руководить высадкой. Начальник штаба дивизии полковник Коидзуми Сакуро. Командиры сорок девятого и пятидесятого пехотных полков. И майор Нисикубо, командир первого батальона пятидесятого полка, младший за столом и по чину, и по должности. Его позвали потому, что этот батальон шел первым.

Напротив сидел флот. Вице-адмирал Катаока Ситиро, командующий Северным экспедиционным флотом. Вице-адмирал Дэва Сигэто. Контр-адмирал Того Масамити, командир шестого боевого отряда. За маленьким столом у стены штабной офицер вел запись.

Харагути начал без предисловий.

— Корсаков интересует нас меньше, чем может показаться, — сказал он. — Если мы потратим на него неделю, это будет слишком много. Задача другая. Высадиться и не дать русским удержать юг. Занять Корсаков и сразу выйти на Владимировку, где сходятся дороги. Потом Лютога, Найбучи, долина Сусуи. Юг должен стать нашим весь и быстро. Туда идет бригада генерала Такэути. Двадцать шестая понадобится позже, на севере.

Он кивнул начальнику штаба.

Коидзуми встал и повел указкой по заливу Анива, по широкой подкове, открытой на юг.

— Корсаков здесь. Мерея восточнее, за мысом. У поста русские поставили береговые орудия, вырыли окопы и ждут нас именно там. Для порта это лучшее место в заливе, а для высадки худшее. Под их орудиями мы на берег не сходим. У Мереи берег пологий, отмель короткая, укреплений, по нашим сведениям, нет или почти нет. Высаживаемся там и подходим к Корсакову с суши. Выход завтра. У Мереи, если позволит погода, утром седьмого.

— Если позволит, — сказал Катаока.

За все это время он ни разу не взглянул на карту. Он смотрел в окно, на гавань.

— Прежде чем говорить о берегах, я скажу о том, что лежит между нами и берегом. Русского флота в этих водах нет. Бояться на переходе надо тумана. В июле он стоит у Сахалина неделями. В тумане корабль не видит соседа в полукабельтове. Отставший транспорт мы потом найдем на камнях у Крильона, если вообще найдем. Корабли прикрытия могут разойтись с транспортами, и транспорты придут к берегу одни. Или не к тому берегу.

— Расписание составлено, — сказал Такэути.

— На ясную погоду. Высаживаться мы будем тогда, когда будет видно, а не когда написано. Вести сорок судов наугад, на звук прибоя, я не стану.

Такэути был плотный, коротко стриженный, с крупными руками, которые держал на столе сцепленными. Ответ ему не понравился. Спорить с вице-адмиралом при командире дивизии он не стал, но все-таки сказал:

— Каждый день ожидания русские используют.

— Каждый транспорт на камнях они используют лучше.

Харагути не вмешался.

Дэва положил ладонь на карту, поверх входа в залив.

— Видимость я обеспечить не могу. Могу обеспечить, чтобы транспорты не вошли в залив раньше, чем мы узнаем, куда они входят. Мои корабли идут впереди. Мы первыми входим в Аниву и осматриваем берег от Корсакова до Мереи: есть ли окопы, есть ли орудия и где стоят. Подходы проверим на мины, это сделает капитан Хирасэ со своими катерами. Транспорты становятся на якорь только по моему сигналу.