Гул стал ещё неистовее. Но матрос поднял руку.

— Посмотрите в окно, — сказал он не очень громко, но голос его отчётливо прозвучал в зале.

Худой, длинный, как жердь, чиновник с маленькой головой подобрался к окну и разом отпрянул обратно.

— Грузовик с матросами, — сказал он упавшим голосом.

— Вот именно, — подтвердил Панфилов, — и поэтому советую договориться добром. Или немедленно будут возвращены ключи от учреждения и сейфа, или отряд прибывших сюда матросов подвергнет вас поголовному аресту.

Он помолчал немного и снова повернулся к женщине:

— Товарищ народный комиссар, сколько минут вы можете дать им на размышление?

Женщина посмотрела на часики под обшлагом своей блузки.

— Не больше пяти минут. Вдовы и дети голодают и без того слишком долго, — сказала она.

— Добро! — подхватил матрос. — Итак, я думаю, всё совершенно ясно? — спросил он.

Зал ответил молчанием.

В полной тишине Панфилов вернулся обратно к двери. Но едва он дошёл до коридора, как что-то тяжёлое со звоном ударилось в стену и шлёпнулось на пол.

Это были ключи. Увесистая, тяжёлая связка ключей, среди которых один был с витой серебряной головкой, похожей на вензель.

Я поднял эти ключи и протянул женщине.

— От сейфа, — проговорила она, — наконец-то! — И обратилась к толпе, стоявшей на лестнице: — Выделите пять человек народных представителей. Мы вскроем сейф в их присутствии. — Она протянула руку Панфилову: — Спасибо!

Матрос некоторое время смотрел ей вслед, затем повернулся ко мне и обнял за плечо:

— Ну, что там у тебя произошло? Рассказывай…

13. В "ХИЖИНЕ ДЯДИ ТОМА"

Наш грузовик снова мчится по городу.

Вот уже вокзальная площадь, где бабушка нанимала извозчика, четырёхугольная башня с часами, чугунный царь на чугунной лошади.

Машина сворачивает влево и выбирается на широкий проспект. Вдали видны голубые своды и чёрные купола собора.

Мы едем в Смольный. Панфилов так и сказал:

— Поедем пока в Смольный, а там что-нибудь придумаем.

Он совсем не ругал меня за то, что я не запомнил, как называется улица, где офицеры схватили Митрия. Он только сказал: «Эх, жаль!» — и стукнул кулаком себя по колену.

На полной скорости грузовик выскакивает на грязную, крытую булыжником площадь, ещё небольшой поворот — и по широкой аллее мы несёмся к подъезду длинного трёхэтажного здания с белыми колоннами.

Справа и слева от нас под деревьями горят костры, дым стелется низко по мокрой земле. У огня греются солдаты. У ворот стоят две машины с закрытыми железными кузовами, покрытыми бугорками заклёпок.

— Броневики! — уважительно шепчет Любезный. — Видишь, пулемёт из щели высовывается?

Наша машина остановилась, матросы, разминаясь, выбираются из кузова. Любезный уже подобрался к одному из броневиков и с любопытством заглядывает в дуло пулемёта.

У деревянной будки, где стоит часовой, я вижу Малинина. На руке у него красная повязка, на которой написано тушью: «Начальник караула». Он, кажется, собирается уходить. Но Панфилов кладёт ему руку на плечо.

— Кременцов из вашего батальона? — спрашивает он.

— Из моего. А где вы его видели?

— Вот паренёк говорит, что его офицеры забрали.

— Когда? — Малинин нахмурился и посмотрел на меня так сердито, точно подозревал во лжи.

— Вчера вечером, — сказал за меня Панфилов, — но дело в том, что он не знает теперь, где найти эту улицу.

— Надо найти, — сказал Малинин сурово.

Он подумал немного, потом сказал:

— Это на Петроградской стороне, не иначе. Он туда уехал лошадей реквизировать. А дом ты приметил? — спросил он меня всё тем же сердитым тоном.

— Дом я приметил, — сказал я. — Я его из всех домов узнаю.

— Ладно. Подождите немного, сдам посты разводящему. Вместе поедем.

Он быстро ушёл.

— Вы, друзья, сегодня ели чего-нибудь? — спросил Панфилов.

— Вот он хлеб давал. — Я показал на Любезного.

— Рулите-ка за мной.

Вслед за матросом мы пошли вдоль ограды на боковую улицу. В ближайшем от нас доме, совсем недалеко от ворот, был трактир. Он назывался «Хижина дяди Тома». На вывеске был нарисован крендель и чайник, из которого шёл пар.

В этот трактир мы и зашли. В низком зале с каменными полами было дымно, солдаты сидели за столиками, курили и пили чай.

Матрос стряхнул рукой пепел с клеёнки на одном из столов.

— Садитесь, ребята, — сказал он. — Кулешом нас тут не накормят, а чаю дадут и ситного тоже.

Он подозвал парня в застиранной косоворотке, и тот принёс нам сразу два чайника: один, побольше, с кипятком, другой, совсем маленький, с заваркой, — три чашки и нарезанный кусками ситник.

Матрос сам не стал ничего есть. Он сказал:

— Закусывайте, ребята, я скоро за вами приду, — и вышел.

За стойкой у большого самовара сидел усатый дядя в переднике. Он резал ситник, выдавал чай на заварку и часто покрикивал на полового:

— Анатолий, обслужи клиентов!

Любезному тут очень понравилось.

— Нажимай, «клиент», — говорил он и прыскал от удовольствия.

Но вот дверь с улицы отворилась, и к стойке подошёл высокий молодой человек в драповом пальто с поднятым воротником и в студенческой фуражке. Он подошёл к стойке, спросил коробку спичек и стал зажигать папиросу. Никто, кроме меня, не обратил на него внимания. А я сразу перестал есть и почувствовал, что горло у меня сжалось. Я протянул руку под столом и дёрнул Любезного за полу ватника.

— Ты что? Спятил? — спросил он недовольно.

— Вон тот, у стойки, с усиками, видишь? Это они дядю Серафимова… — Я чувствовал дрожь во всём теле, но Любезный будто нарочно не хотел ничего понимать.

— Путаешь ты, сам говорил, что офицеры его схватили, а разве это офицер?

— Он переодетый. Смотри, он уже уходит.

Студент действительно сунул спички в карман, достал часы на цепочке, посмотрел и, пряча их, вышел из трактира.

— Переодетый? — переспросил Любезный, и глаза у него округлились. Он засунул остатки ситника в карман, и мы оба выскочили за дверь.

14. СВИДАНИЕ

Студент никуда не ушёл. Он стоял на другой стороне улицы и поглядывал на смольнинские ворота. Там стояла девушка и озиралась по сторонам.

Увидев студента, девушка помахала ему рукой и пошла навстречу, кутаясь в тёплый серый платок. Пальто у неё было распахнуто, она казалась оживлённой и весёлой. Я узнал её и сразу понял, почему она такая весёлая. Её, должно быть, радовала встреча с этим человеком.

— Гляди не упускай его из глаз! Я за матросами сбегаю, — прошептал Любезный и помчался к воротам.

Я торопливо перешёл улицу и укрылся за чёрным мокрым кустом акации.

Они шли прямо на меня, о чём-то разговаривали и держали друг друга за руки. Я думал, что они пройдут мимо, но они остановились как раз у самого куста, только по другую сторону каменной тумбы.

— Дальше я не могу, Серёжа. Говори здесь, я ведь на одну минуточку, еле выбралась, — услышал я голос девушки и сквозь мокрые ветви увидел её вопросительно поднятые глаза. Это были круглые, как у Настеньки, «кошачьи» глаза, с такими же тёмными, прямыми ресницами.

— Обещай, что никому ни единого слова, — сказал студент.

— Ты хочешь сообщить мне что-нибудь важное?

— Да, очень. Иначе бы я не пришёл сюда.

— Ну говори.

— Тебе необходимо покинуть это здание и не являться сюда в течение по крайней мере двух дней.

— Но почему? Что такое случилось?

Студент ответил не сразу, потом я услышал, как он сказал:

— Здесь прольётся много крови. Тебе надо уйти отсюда, пока не поздно.

— Но что такое, господи? И почему же именно мне уйти? А всем остальным?

Голос её теперь был тревожным.

— За остальных мы не можем ничего решать. Но я прошу тебя уйти отсюда. Если ты веришь мне и хочешь остаться живой, ты должна уйти.