Милый друг Аня, вчера вечером получил твое доброе письмецо, за которое от всего сердца благодарю тебя и крепко цалую. И так и Люба и Федя думают что я сплю в моей комнате? Мне жаль их, ангелов, хоть бы забыли меня немножко. Говори им что я гостинцы здесь покупаю и привезу им. Как ты поживаешь? Я переехал еще в субботу (заплатив в Европе за день) к Елене Павловне[134] и стою в особом отделении ее нумеров, через дом. Мне покойно. С Любимовым по виду все улажено, печатать в Ноябре и Декабре[135], но удивились и морщутся, что еще не кончено. Кроме того сомневается (так как мы без Каткова) на счет цензуры. Катков впрочем уже возвращается: он в Крыму и воротится в конце этого месяца. Хотят книжки выпускать Ноябрскую 10 Ноября, а Декабрскую 1-го Декабря, – т. е. я должен чуть не в три недели все кончить. Ужас как придется в Петербурге работать. Вытребовал у них старые рукописи пересмотреть (да и Любимов ужасно просил) – страшно много надо поправить, а это работа медленная; а между тем мне очень очень хочется выехать в Среду. И потому сижу дома и работаю. И однако вот сейчас надо будет съездить к Веселовскому[136], которого наверно не застану дома; стало быть к нему проездить придется раза два или три. Вчера заезжал к Перову[137][138], познакомился с его женою (молчаливая и улыбающаяся особа). Живет Перов в казенной квартире, если б оценить на Петербургские деньги тысячи в две или гораздо больше. Он кажется богатый человек. Третьяков[139][140] не в Москве, но я и Перов едем сегодня осматривать его галлерею, а потом я обедаю у Перова. Ни у кого еще не был. Разыскивал Аверкиева, но адресса [найти] найти не мог. Если узнаю то заеду к нему. Не знаю поеду-ли в Беседу. Дела с поправкою рукописи бездна, времени не будет (а по моему [так] с Беседой время и терпит). Ну вот и все мои пока приключения. Погода здесь летняя, но по вечерам сыренько. Купи себе ради бога шляпку. Все таки жду от тебя письма. Завтра во Вторник может быть еще напишу. От тебя же [прошу вс] желал бы получить еще хоть одно письмо. И очень прошу если хоть какой нибудь худой случай с детьми, то дай знать даже по телеграфу. Но это в худом случае (не дай его бог) а сама со Вторника могла бы уж и не писать мне (если тяжело), потому что в Среду наверно хочу выехать. Если задержит что на день, то это возня с поправкою рукописи. Но не думаю. Если запоздаю хоть днем – уведомлю.

До свидания друг мой милый, цалую тебя крепко, ты мне снилась во сне.

Любу цалую. Скажи ей что люблю ее больше всего на свете, так же как и Федю. Господи как я за них боюсь здесь! По ночам такая приходит грусть.

Все тебе кланяются. Сонечка[141] такая хворая, Машенька[142] же толстая, но с признаками золотухи. Елена П-на хлопочет с утра до ночи.

Милый друг мой Аня, Сижу за работой и поправок оказывается столько, что выеду не в Среду, а в Четверг. Пишу в три часа ночи. Спать хочется ужасно, но работы такая бездна, что нельзя лечь, и в добавок завтра утром в 9-м часу пойду опять к Веселовскому, которого все не могу застать (он с утра до ночи в суде по делу Мясниковых[143]), но более как до Четверга здесь жить не хочу, скучно здесь ужасно. Пишу тебе лишь для того, чтобы в Четверг меня не ждала напрасно.

Сегодня обедал у Перова. Цалуй детей. Ради бога Анечка, сбереги их. Цалую и обнимаю тебя

Твой весь с ног до головы

11 часов утра. Ночью был один из сильных припадков. Голова болит, работать надо, не знаю что делать. А к Веселовскому не ходил, проспал. Надо будет бежать сегодня на авось после обеда, или в суд. Ч[орт] возьми сколько этот Коля задал мне шатанья и муки.

В 1873 году Ф М. предпринял усиленные хлопоты по делу о наследстве после тетки Куманиной, затянувшемуся с 1869 г., так как другая сторона наследников (Шеры, Казанские и др.) энергично повела дело об утверждении своем в правах. Кроме Веселовского, Ф. М. сносится с двумя еще адвокатами – Поляковым (Петербург) и Жеромским (Москва). Будучи занят, как редактор журнала «Гражданин», Ф. М. нашел себе помощника в лице своего племяника – сына Мих. Мих. – Федора Мих. младшего. Оба они за лето были в Москве, встревоженные видимым оборотом дела в пользу другой стороны наследников. Анна Григорьевна проводила лето с детьми в Старой Руссе; туда и шлет с сообщениями обо всем этом деле письма Ф. М. (подробности см. в соответствующих примечаниях).

Милый друг мой Аня, сегодня в полдень, так как поезд опоздал на час, приехал я в №№ Ел. П-ны. [Ник] Никого не застал: Соня с детьми на даче, а Елена Павловна к ней уехала. Узнал что Ел. П-на будет вечером и занял номер. Затем оделся и поехал к Полякову[144], который у Ел. П-ны оставил адресс своей гостинницы. Его к счастью застал. Он очень был доволен меня увидев и выразился что без меня ничего не мог сделать. Он рассказал что узнавал везде в суде: никакого дела к слушанью 21 Мая нигде не назначено. Но что, по его [мне] мнению Шеры[145] непременно что-то затеяли. [Был он]. Он добыл копию с Завещания и всего подлинннго дела (18 листов) и заплатил за это [25 листов] 25 рублей. (Не худо кидает деньги!) Говорит что было необходимо. Рассказал что был у Варвары Михайловны и что та встретила его недоверчиво и сказала ему между прочим: «Неужели брат Федя хочет меня лишить всего». Я отправился тотчас-же к Варе. Она, между прочим, в большом горе что зять ее, Смирнов, умер (3-тьего дня схоронили) и оставил вдову (ее дочь) и пятерых маленьких детей. Варя бедная плачет, но встретила меня очень приветливо. Она (и по моему искренно) даже рада что мы начинаем дело. Она убеждена, что Шеры начали и даже что-то уже подали. Она уверяет что вызов наследников был тому назад несколько месяцев. Просила не забыть ее при дележе в 14-й доли. Но все они здесь убеждены, что Шеры выиграют, основываясь на каком то решении Сената, в Декабре, по какому-то подобному же делу в пользу единокровных. Между [тем] прочим Варя потому убеждена, что недели 2 тому приезжал брат Андрей М-ч[146] остановился у ней, и не найдя Веселовского в Москве, послал ему в другой город телеграмму. Брат Андрей приехал только потому что узнал о Шерах и тоже (как и мы) был уверен в возможности (не разобрано) получить все; подбивал на это и Варю.

Все здесь кажется уверены что наши росписки в взятых мною[147] и братом Мишей 10000 и слова тетки на счет нас в завещании, [нас] лишают нас права искать теперь, но Поляков на это смеется. Брат же Андрей вероятно на это расчитывал, коли не писал мне ничего. Веселовский по вызову брата Андрея приехал и на другой день, (рассказывает Варя) брат воротился от него убитый и что Веселовский, будто бы, убедил его что ничего не поделаешь и что Шеры правы. С тем брат Андрей и уехал. (NB. Но откуда же брат Андрей получил известие? Это неизвестно). Варя дала мне весьма важные подлинные метрические документы, это мне доказательство что она за нас и была очень дружелюбна. Я просидел у ней долго и поехал к Полякову уже вечером. Рассказав ему и вручив документы, я предложил ему ехать завтра к Веселовскому, который бывает в городе 2 раза в неделю, от 10 до 12 часов. За тем решить окончательно что делать. В том что Шеры что то начали – нет сомнения. Но что, где и когда? неизвестно и это Поляков хочет розыскать. Он говорит что пробудет до Середы и уедет оставя знакомого [чиновника] человека следить за делом в суде и чуть узнает, что Шеры подали уведомить его в Петербург. Поляков более чем когда нибудь горячится и надеется. Он говорит что имение по оценке обозначено в 52.000, т. е. по оценке опекунской и судейской. Если так по первой казенной оценке, то наверно дороже. Я прямо сказал Полякову что я начну дело лишь в случае что начнут Шеры, ибо не хочу обижать сестры. Сказал я это еще до поездки к Варе. Но теперь явно что она уже начала и может быть потаенно. Что сделаем в эти три дня напишу тебе. У Вариньки был Жеромский[148] и Варя нашла что Жеромский дельнее Полякова. Жеромский в 2 дня, достал по приходам все метрики, в суде же тоже узнал что 21-го ничего не будет, но остается действовать и узнавать. Он говорил Варе что действует за Колю даром по дружбе. Жеромский (как и Поляков) смеются над надеждами Шеров и [не верьте] не верят в декабрьский приговор сената.