В тот день ты сказал:

– Давайте сфотографируемся.

Все поддержали тебя. Шумно, со смехом и шутками начали устраиваться: кто на диване, кто в кресле, кто на полу. Артисты нашего молодежного театра пришли проститься со мной, отправляющейся в другую страну. Потом ты попросил кого-то:

– Снимите нас с Верой.

И предложил мне сесть на стул, а сам стал позади.

– Как на фотографиях прошлого века, – заметил ты.

Плетеная спинка стула разделяет нас, но не мешает чувствовать тебя, ощущать каждый миллиметр твоей подрагивающей руки на моем плече. Слышу громкое биение твоего сердца и частое – моего. И вдруг пониманию, что они звучат в одном ритме.

Нам нельзя смотреть друг другу в глаза: короткий взгляд призывней тысячи слов, сродни долгому объятию. Поэтому ты стоишь позади меня.

Нам нельзя приближаться друг к другу: начинает сверкать тот огонь, что может заворожить ярким пламенем или сжечь дотла. Поэтому держим дистанцию.

Мы замерли перед вспышкой. Но невесомые желания – твое и мое – метались, не касаясь друг друга, окутывая прозрачным покровом, пряча наше волнение. Стоит им соединиться, и они обретут силу, перед которой сложно устоять. Тогда я коснусь твоей щеки и… Но я не могу себе этого позволить.

Этот мир ощущений ранее мне был неведом. И вот теперь…

…Это не сон!

Это – вся правда моя, это – истина…

Это – любовь моя!

Мне хочется закричать так, чтобы стекла зазвенели от моего отчаяния и безысходного желания быть с тем, с кем не могу.

Мы прятали наши чувства, но желание продолжало метаться вокруг нас, вихрем поднимая ввысь и бросая в пучину. И не было мира вокруг. И не было людей…

Но люди были…

Сегодня мы слушали музыку Морриконе и читали стихи Тагора. Пространство дрожало, собирая в конус трепетные слова и нежные звуки, вытягивалось ввысь, призывая в необычный мир. Невесомые желания, окутавшие нас, уже готовы опалить и повергнуть туда, где шепчутся прерывистые слова выстраданных признаний.

Но подсознание уже предостерегает: «Опасно… Опасно… Вы можете сгореть дотла в вихре земных желаний…»

Затихает музыка. Печальные слова поэта уносят к мыслям о вечном. Что же вечно в этом мире: чувства или время, которое владеет ими?

…Слышишь ли шорох летящего времени?

Вечно его колесница в пути…

Разговор ведется тихими нотами. Только мы молчим. Слова не нужны. Достаточно взгляда, тайного движения рук и чего-то необъяснимого, витающего в воздухе, нежно обволакивающего нас двоих. Мне хочется наклониться к твоему плечу…

На фото мы кажемся спокойными. Лишь на несколько минут попали в тот мир, где живет счастье. Сдержались оба. И мучилась, металась сиротливая любовь между долгом и желанием.

Остановилось время. Замерло сердце.

Слыша печальных мгновений течение,

Ими наполни ладонь – и напейся:

Сердце мое, как пригоршню, любовно

Я подставляю твоим устам…

Все ушли. Расстаемся и мы. Смотрим в глаза. Если задержать взгляд еще на секунду, то забудем о мире земном… Я отвожу взгляд. И невесомые желания задрожали, закружились, переплетаясь, застонали в неизбывной горечи…

«Обними ее, потом будет слишком поздно», – шептали они тебе. «Обними его сейчас, потом будешь жалеть», – шептали они мне.

Мы прижимаемся к друг другу. Первый раз. Ты тихо повторяешь мне строки из последнего письма, на которое я не ответила: «Белое солнце становится серым. Дни летят, словно стрелы плохого стрелка, когда временами не вижу тебя…»

Мы расставались до зимы. Значит, навсегда…

…время несет меня

С края на край,

С берега к берегу, с отмели к отмели…

Друг мой, прощай!

--

Стихи из романа Р. Тагора «Последняя поэма».

Она пришла к нам через две недели после начала занятий.

– Давайте знакомиться. Я ваш преподаватель русской литературы первой половины девятнадцатого века. Моё имя – Анна Аркадьевна, – произнесла она, как мне показалось, задумчиво, словно не уверена была, какой век сейчас за окном.

Слушать ее было одно удовольствие: голос спокойный, словно течение маленькой равнинной речки, несущей свои чистые воды по средней полосе России, где Поленовские пейзажи милы и приветливы и наполнены тем теплом, которое возникает от скромности и кротости.

– Сегодня мы с вами поговорим о поэзии. Об осенней поэзии. Но сначала послушаем музыку. Немного.

Она подошла к магнитофону, нажала кнопку – и осень в стиле танго вошла к нам. (Это была «Осень» Астора Пьяццоллы). И закружились раскрасневшиеся листья с ветром, который в порыве страсти то наклонял их к земле, то возносился с ними ввысь, и уже там они прижимались друг к другу сильнее, словно желая слиться навек. Джазовые ритмы музыки удивительным образом сочетались с гармонией звуков, наполняя аудиторию чувственным ароматом влюбленности в осень, поэзию, жизнь. Мы слушали танго осенней любви…

Анна Аркадьевна стояла у окна.

Сентябрь был летним в наших краях. Тополя и карагачи еще не пожелтели; густая зрелая окраска их листьев, забыв о весенней прозрачности, пребывала в летней истоме, не думая об увядании; а тонкая патина пыли намекала о необходимости дождя, столь редкого у нас даже осенью.

Я замерла. Мне, очень любившей литературу прошлых времен, показалось, что я перенеслась в имение какого-то князя, а женщина у окна – дама из высшего света, волею судьбы оказавшаяся в глуши. И подумалось мне, что она олицетворяет осень, музыка которой так изысканна.

Возникла мысль, что теплый сухой сентябрь – это молодая женщина, душа которой созрела для любви и томится летним жаром перед ее приходом.

Музыкальное настроение осени, звучащее в аудитории, слилось и с видом за окном, и с моими мыслями о любви, и с этой женщиной, таинственно связанной со всем этим и со мной… Уже выступили скрипки и аккордеон, музыка дошла до самого наивысшего аккорда, зазвучало соло виолончели… Я наслаждалась страстной мелодией танго. Но танго – это танец вдвоем. А Анна Аркадьевна была одна. Я почувствовала ее одиночество. Лучи, пробиваясь сквозь густую листву старого дерева, оттеняли золотое свечение ее волос. Когда один из них коснулся лба, потом щеки – кожа засияла. Я поразилась: веснушек не было, хотя обычно у людей такого типа бывают эти солнечные отметины.

Она напоминала мне старинную изящную статуэтку, которая стояла на мамином комоде (это единственное, что осталось от ее бабушки) и была ей очень дорога.

Да, Анна Аркадьевна была не здесь, а в том времени, о котором собиралась нам рассказывать. Она не вписывалась в современный мир. Таких женщин я не встречала. Она или аристократка, или настолько пронизана искусством, что стала частью его.

Я осторожно рассматривала ее. Небольшой рост, высокая воздушная прическа (как же она держалась без заколок и шпилек?) из волнистых волос огненно-рыжего цвета, элегантный белый костюм с блузой цвета пепельной розы, лодочки на невысоком каблуке под цвет блузы, длинные пальцы с аккуратными розовыми ноготками, изящное колечко на среднем пальце – все казалось таким старинным на фоне нас с гладкими волосами ниже плеч, в коротких модных юбках и современных блузках, называемых батниками, в грубоватых туфлях на платформе.

Анна Аркадьевна изящно поправила воздушную прическу тонкими пальчиками, потом стала медленно и плавно опускать руку, словно собираясь положить ее на плечо невидимого кавалера, пригласившего ее на танец. Потом посмотрела на нас, показалось, изумрудными глазами и продолжила лекцию.

Кто-то сзади прошептал: «Дама с собачкой».

И правда, дама.

Заведующим кафедрой русской литературы был сорокапятилетний мужчина – высокий, красивый, уже начинающий седеть, казавшийся мне, конечно же, очень взрослым.