ГЛАВА 1

Однажды я раздавила жука босой ногой.

В те времена Нора была быстрее меня. Я же состояла из одних лишь нескладных конечностей, которые плохо слушались друг друга. Мы изображали гимнасток на тротуаре, колеса заканчивались ободранными коленями, а падения приводили к тому, что в ладони впивались кусочки асфальта. Залитый солнцем день постепенно перетекал в сумерки, отчего наш район становился по-настоящему зловещим. По крайней мере, так казалось мне шестилетней. Вынырнув из очередного, весьма впечатляющего кувырка, я заметила, что Нора уже стоит у лестницы нашего дома.

Я бросилась вдогонку за старшей осестрой, словно тени, сползающие с линий электропередач, были длинными пальцами, готовыми схватить меня. Насекомое я даже не заметила.

Когда под пяткой хрустнул панцирь, а внутренности размазались по коже, будто джем по тосту, я ожидала брезгливости. Вины. Ужаса. Но ничего не почувствовала.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть месиво, мгновенно забыв о страхе перед тварями, что выползают на свет гаснущего дня. Я не могла оторвать глаз от разбитого экзоскелета, от все еще дергающихся лапок. В крови запульсировал болезненный азарт. Так хищник обнаруживает добычу, а вместе с ней, порочное, настойчивое желание.

Желание, с которым я борюсь каждый божий день с тех самых пор.

Глядя на прилипшую к каблуку лофера жвачку, когда-то голубую, а теперь серую, я пытаюсь отогнать это воспоминание. Сегодня вечером у меня нет времени на самоанализ. Я опаздываю.

— Благодарим вас за звонок…

Я чуть не вгоняю телефон себе в ушной канал.

— Да? Алло?

— Ваш звонок очень важен для нас. Сотрудник офиса окружного прокурора ответит вам…

Звук, который я издаю, мало похож на женский голос, скорее на вопль измученной гиены. Лысеющий мужчина в мятой рубашке шарахается от меня, и поделом. Метро Астеры в час пик ужасно по любым меркам. Метро Астеры в час пик летом, это вонючий, пропитанный потом ад, из которого немногим удается выбраться в здравом уме. Ад, который становится еще хуже из-за безумцев, называющих этот город домом, и сегодня в глазах Мужчины в мятой рубашке этот безумец, я.

Но бормотать извинения некогда. Зажав телефон плечом, я проталкиваюсь мимо него вниз по лестнице, в недра многоуровневой подземки. Я, сардина в потной, липкой консервной банке из конференц-звонков, медицинских халатов и беспризорных подростков. Сумки, бутылка с водой, кошелек и проездной держатся в руках так же надежно, как охапка угрей. Пока я пробираюсь через турникет, из глубины метро доносится собачий тявк, перекрывающий общий шум.

Кто-то позади, такой же спешащий, выбивает драгоценный телефон у меня из-под плеча, и я замечаю под ногами бездну решетки. За секунду до катастрофы успеваю перехватить трубку подбородком. Фух. Прислушиваюсь к раздражающей мелодии в линии, чтобы убедиться, мое место в очереди не потеряно.

Что за мать скорее ответит по рабочей линии, чем по мобильному? Я обеими руками за личные границы, но если еще хоть одна запись женским голосом скажет мне, как ценно мое время, я взорвусь.

Каждый раз, когда мимо с грохотом проносится состав, весь туннель мигает. В одной из люминесцентных ламп наверху не хватает пули. Желудок урчит, и мне интересно, слышат ли это все эти «пиджаки» на платформе сквозь гул вагонов. Я роюсь в кожаном тоуте, дизайнерской сумке от матери, которую ненавижу, но таскаю каждый день из какого-то неуместного чувства вины, и нахожу мягкий крендель, который схватила по дороге на работу утром.

Этим утром.

Черт. Я сегодня еще не ела.

Мама когда-то говорила мне, что забывать о еде во время стресса, это суперсила. Я уже собираюсь запихнуть в рот побольше черствого соленого теста в знак яростного протеста против этой архаичной патриархальной установки, как вдруг замечаю пса, лающего последние десять минут.

У кафельной стены слева, под граффити, изображающим белые рога на рекламе новой медиасети Каспара Харлока, сидит воющая темноволосая дворняга, чем-то похожая на мою. Пес лает в основном на своего хозяина, паренька со спутанными волосами, загрубевшей от солнца кожей и одеждой, запах которой я чувствую даже отсюда.

На табличке мальчика написано: «Голоден, поможет любая мелочь».

Астера, Полугород, эпицентр культуры, бизнеса и политики страны, расположенный на сверкающем краю восточного побережья. У нас, должно быть, самая высокая концентрация миллиардеров в мире, взять того же Каспара Харлока с плаката или родителей моей лучшей подруги Пенни Пайн, и все же позорный процент населения живет на улице. И кого винить в этом замкнутом круге? Правительство? Или, может быть, нашего непробиваемого окружного прокурора?

С чьим офисом я все еще вишу на удержании?

Несмотря на то, что она меня родила?

В такие моменты я почти понимаю одержимость матери идеей выдать меня замуж за Джеймса Пайна, как какую-нибудь трагическую бедняжку из романов Диккенса. По той же причине она подарила мне эту сумку в мой первый рабочий день, чтобы я не выглядела слишком уж приземленно. Она любит меня. Хочет, чтобы в этом городе, где человек человеку волк, обо мне позаботились. И хотя я могу постоять за себя способами, о которых она и помыслить не может, мне очень хочется иметь возможность достать из сумки пачку сотен и отдать этому пацану и его псу.

Вместо этого я протягиваю ему свой раздавленный холодный крендель. Его глаза загораются, он забирает его и тут же отламывает половину для лопоухого спутника. Пес ест поспешно, крошки мокрого теста сыплются на землю, прежде чем он затихает, прижимаясь к хозяину в сытой благодарности. Мальчишка смотрит на меня с тем же выражением.

Я не замечаю, что сердце подступило к самому горлу, пока мама не отвечает на другом конце линии резким:

— Да, Вив, что такое?

Я теряю дар речи.

— Вив? Тебе что-то нужно? Я сейчас ухожу на совещание.

— Привет, прости.

Я беру себя в руки как раз в тот момент, когда подходит поезд.

— Твои люди оставили коробку с папиными вещами у моей двери сегодня утром?

Едкий запах чьего-то тошнотворного дезодоранта бьет в нос, когда толпа сгущается у открытых дверей. Сквозь шум я едва слышу раздраженный вздох матери.

— Да.

Голос звучит отстраненно.

— Я пытаюсь избавиться от хлама.

Я чуть не получаю костлявым локтем какой-то модели в подбородок, пока ищу место.

— Ты не хочешь…

Я даже не могу подобрать слова.

— Ничего на память о…

— Моя помощница видела сделку с наркотиками в твоем квартале, когда уезжала. Сколько раз мне повторять, что мне не нравится, когда ты живешь так далеко за Разломом?

Я мысленно бьюсь головой о стену. Хочется спросить: «Ты что, стерла из памяти всё, что было до смерти папы? Вы вырастили меня за углом от борделя. Мадам оттуда однажды забирала меня из школы». Но вместо этого я говорю:

— Вавилон — перспективный район.

— Ты хотя бы позволишь Джеймсу остаться у тебя? Он говорит, ты его никогда не приглашаешь.

Она не виновата, она не знает, насколько смехотворно предполагать, будто мой парень может защитить меня лучше, чем я сама. Я мучительно ищу ответ, который не звучал бы как «Нет, спасибо, избавь меня».

— Или я могла бы установить систему домашней безопасности?

— Ты ведь шутишь?

Её молчание хлещет, как кнут.

— Да, хорошо. Если тебе так нужно.

— Столько благодарности в одном звонке.

Я подавляю ответную грубость.

— Прости.

— Фиона ставит тебя работать в ночь открытия?

Мама месяцами донимала меня по поводу этой новой выставки о Разломе. Я работаю в «Виндзоре», крупнейшем музее, галерее и научно-исследовательском институте Астеры. Наша новая коллекция открывается в ноябре. Для моей мамы то, окажусь ли я среди ассистентов, выбранных помогать богатым старухам в жемчугах и историкам в твиде подниматься по лестнице в ночь открытия, это предел моей человеческой ценности.