Я жму его руку.

— Вив Аббот.

— Почему ты собиралась уйти в разгар ориентации?

Я раздумываю, стоит ли лгать, но правда в том, что если я собираюсь остаться… если я собираюсь узнать достаточно о времени, проведенном здесь моим отцом, чтобы выяснить, кто был тем девиантом, который его убил, мне нужен кто-то вроде Питера. Кто-то, кто поможет мне начать поиски.

— Я охотилась сама по себе в течение… — Я чуть не говорю «лет», когда вспоминаю, что только у эонов способности развиваются рано. — Некоторого времени. Мне почти двадцать два. — Что является правдой. — Никогда даже не знала, что в мире так много охотников, не говоря уже о существовании этого места.

Внизу, во дворе, какие-то парни перебрасываются футбольным мячом с такой скоростью, что он мог бы пробить кирпичную стену позади них. Они прыгают высоко в воздух, как псы, чтобы поймать мяч, и в восторге хлопают друг друга по спинам. Девушка с юным лицом наблюдает за ними, прилежно затачивая длинный меч на траве.

— Я просто не уверена, что это место мне подходит.

— Жаль, — легко говорит Питер. — Бьюсь об заклад, мы могли бы многому научиться у того, кто занимался этим в одиночку.

Это любезные слова, даже если это просто вежливость. Я и понятия не имела, что мне важно, видит ли кто-нибудь ценность в том, как я охочусь.

— Спасибо.

Питер пожимает плечом, и я следую за ним через арочный проход, потому что на самом деле не знаю, куда иду.

— Хочешь услышать мое мнение?

— Ты знаешь, как мало мужчин спрашивают об этом, прежде чем давать советы?

Улыбка Питера демонстрирует милый кривой зубик.

— Можешь передать это Китти за меня?

— И в чем же твое мнение?

— Моя мама была единственной охотницей в моей семье, и она скончалась до того, как успела рассказать мне о Харкере. Меня завербовал инструктор, Рид Грейвхарт. Он нашел меня весной, когда я пытался одолеть тролля с помощью своей новообретенной силы. Всё шло не очень хорошо… — Питер вздрагивает при воспоминании. — Я тоже был в нерешительности. Это звучало пугающе, опасно и… — Он качает головой, усмехаясь над собой. — Только когда я записался на летнюю программу, они нашли меня в записях Цитадели. Узнал, что здесь у меня есть кузина, такая же сирота, как и я. — Его глаза осматривают шумный кампус, булыжную мостовую и разных студентов. — Ты можешь осознать, что ты тоже не так одинока, как думаешь.

— Сомневаюсь, что на книжных полках Харкера прячется мой давно потерянный кузен.

— Я лишь говорю, что ты могла бы уделить этому хотя бы день. Посмотреть, не удивит ли тебя это место так же, как удивило меня.

Улыбка Питера настолько искренняя, что это трогает меня за душу. Но я не готова ни связывать себя обязательствами, ни разочаровывать его, поэтому я перехожу к мучившему меня вопросу.

— Что такое Цитадель? Что за записи у них есть?

Питер хмурится, и мы возобновляем прогулку.

— Цитадель, это массивный дворец далеко за Непостоянной чащей. — Когда я не подаю виду, что знаю, что такое Непостоянная чаща, он добавляет: — Это леса, окружающие кампус. По сути, Цитадель, это Белый дом для Старейшин и всех, кто на них работает.

— Ясно, ясно. А кто такие Старейшины?

На этот раз Питер просто смеется.

— Старейшие из живущих лимантрийцев и наш руководящий орган. Вершат правосудие между лимантрийцами, регулируют охоту, разрешают конфликты. Это, в общем-то, понятно из названия.

— Ты, кажется, много знаешь. Ты только на первом курсе?

— И Китти, и я. Один и тот же курс, всё совпадает. Жили в пяти милях друг от друга на северо-западе Тихого океана, но никогда не встречались. А ты?

— Я из Астеры, вообще-то.

— Да ладно. — Его глаза загораются. — Должно быть, это было потрясающее место для того, чтобы там вырасти.

Я кривлюсь, уходя от ответа.

— Значит, студенты АХЗД со всей страны?

Питер ведет нас обратно за те заросшие мхом кирпичные стены по булыжной дорожке.

— Да. Харкер, это единственный колледж по зачистке девиантов, о котором я знаю. Почти уверен, что все дороги охотников ведут сюда.

У меня складывается впечатление, что если бы существовала другая школа защиты от девиантов, Питер бы о ней знал.

— Почти в каждом крупном городе есть порталы, чтобы попасть в Харкер, — рассказывает он мне. — Но портал здесь, в Старом кампусе, ведет только в «Виндзор». Большая часть охоты, проводимой студентами и преподавателями, проходит в твоем городе, учитывая Разлом.

Я отмечаю как странность то, что портал из школы ведет именно в тот музей, где я работаю. Я никогда не была подозрительным человеком, но это странное совпадение. Тем не менее, я недостаточно хорошо знаю Питера, чтобы сказать ему, что работаю в этом самом музее уже год, поэтому задаю другой вопрос.

— Что такое Старый кампус?

Питер указывает на стены, через которые мы только что прошли.

— Всё, что внутри старого кирпича. Всё это середины тринадцатого века. Вот почему это похоже на базилику Сен-Дени или Кентерберийский собор.

Он выжидающе смотрит на меня, словно я должна разбираться в архитектурных отсылках тринадцатого века, а я слишком боюсь задеть его чувства, чтобы признаться, что я не его целевая аудитория. Я выдаю самый фальшивый кивок в истории, но Питер лишь улыбается.

— Название «Старый кампус» подразумевает, что всё остальное моложе, верно? Но на самом деле всё, что за воротами, старше. Амфитеатр, колизей, Непостоянная чаща. Я думаю, кампус был построен при римском императоре, возможно, Веспасиане, а затем его центр был реконструирован в тринадцатом веке, и потом еще каждые сто лет или около того. Вот почему в общих залах везде стоят плазменные панели.

— Так… где именно мы находимся?

Питер пожимает плечами.

— Понятия не имею. — Он задирает голову к небесам. Когда я росла, отец показывал мне тексты, в которых говорилось, что наши предки когда-то жили на более высоком плане, который был разрушен девиантами, когда лимантрийцы спустились вниз, чтобы запечатать Разлом. Сама эта концепция настолько чужда мне, что я не расспрашиваю больше.

— Где бы ни находился Харкер, — говорит Питер, разглядывая пышные живые изгороди и готическую архитектуру, — это самый охраняемый секрет в этих древних стенах.

Само существование АХЗД всё еще шокирует систему, но Питер определенно сгладил углы. Я замечаю собственную защитную реакцию и стараюсь спрятать её куда-нибудь подальше.

— Это довольно круто.

— Да, так и есть.

Мы останавливаемся под богато украшенной ротондой, из которой портал выплюнул меня этим утром. Сверху вырезаны изображения воинов и крылатых зверей, сражающихся друг с другом. Рядом с внушительными стальными дверями портала находится стена с реликвиями, статуэтками и военными трофеями от различных убитых девиантов.

Но меня меньше интересует окаменевший коготь вервольфа-пантеры или подлинные дневники Ван Хельсинга. Справа висит зернистое черно-белое фото ликующего студента, поднявшего клюшку для лакросса в знак победы, которого держат на плечах двое других парней. Все они в одинаковых клетчатых майках, номера гордо красуются на спинах. Они выглядят как лучшие друзья. Я всматриваюсь в фото, пока слезы не начинают обжигать глаза.

— Довольно трогательная вещь, — говорит Питер с благоговейным придыханием. — Это когда «Стрелки» были на пике своей формы.

Я не говорю ему, что это моего отца они подняли на плечи. Я не говорю ему, что вижу это его фото впервые. Я не говорю ему, как больно получать подтверждение того, что единственный человек, которому я была по-настоящему небезразлична, держал в секрете огромный кусок своей жизни.

Питер позволяет мне изучать фото на мгновение дольше, чем следовало бы, прежде чем я вытираю щеку и хрипло спрашиваю его:

— Куда дальше?

Под высокими сводчатыми потолками мы направляемся в здание у самого края краснокирпичной стены. Внутри мы поднимаемся по скрипучей лестнице, пахнущей старым деревом, и Питер говорит: