Еще один удар, еще один блок. Мой следующий пинок рассекает воздух.

Он слишком ловок, слишком умен. Он знает каждое мое движение еще до того, как я его совершу. Он знает каждое движение еще до того, как я сама осознаю, что собираюсь его сделать.

— А ты была близка, впрочем, — шепчет он, будто проникая в мои мысли. — Так близка.

Его голос звучит немного тепло. Немного игриво. Будто он получает удовольствие, уворачиваясь и ныряя. Несмотря на мое тяжелое дыхание, я ни разу не попала по нему.

Демоническая скорость и выучка Выводка — даже мои охотничьи чувства, мои чувства эона, не могут за ним угнаться. Его следующий удар с силой валит меня на плечо. Я мгновенно понимаю, что эта боль не из тех, от которых быстро оправляешься. Она расходится по всей руке, вниз по боку и по спине. У меня нет шансов увернуться от его следующего удара, пока я корчусь на полу в агонии; я вздрагиваю за повязкой, готовясь к удару, только чтобы услышать, как он с хрустом вонзается в камень в нескольких сантиметрах от моей головы.

Задыхаясь, я срываю повязку и обнаруживаю его тяжело дышащим надо мной. Он поднимает свою повязку, и эти неспокойные синие глаза впиваются в мои так яростно, что я забываю, как дышать.

Затем он встает и срывает футболку через голову тем самым движением одной рукой, как это делают мужчины.

— Урок окончен.

Я осторожно поднимаюсь, хватаю толстовку и плетусь обратно к трибунам. Плечо ноет, и я придерживаю его, ковыляя так, чтобы поменьше нагружать спазмированные мышцы спины.

— Ты была крутой там, — говорит мне София, забирая мою сумку, чтобы мне не пришлось её нести.

Эллиот одобрительно кивает.

— Как слепая королева-воин.

Челюсть Китти сжата от сочувственного разочарования.

— Ты почти достала его.

Все трое смотрят на Питера, будто настала его очередь. Он лишь смиренно пожимает плечами.

— Я не мог на это смотреть.

Мы собираем вещи, и я бреду к выходу, тронутая тем, что мои друзья идут так же медленно, как и я, а не уходят вместе с остальным классом. Мы уже почти вышли в покрытое росой утро, где я смогу в тишине зализывать свои позорные раны, когда нас останавливает гремящий голос Рида.

— Валентайн, Бриггс и Томпсон.

София, Китти и Эллиот оборачиваются, напряжение в их плечах такое, будто их застукали с поличным. Он всё еще без рубашки и в поту, его лицо — та же маска холодной сосредоточенности.

— Я бы хотел, чтобы вы трое присоединились к моему классу полевой подготовки.

— Что? — возмущаюсь я. Я не хочу проводить с Ридом больше времени, чем необходимо, но я держалась против него и не получила приглашения делать то, чем занимаюсь с семи лет?

— Разумеется, — говорит Китти, выпрямляясь. — Это будет честью.

— Я в деле. — Эллиот ухмыляется.

София бросает один взгляд в мою сторону, сдвинув брови, прежде чем сказать:

— Я тоже.

Питер смотрит на свои ботинки.

Но моя кровь кипит в жилах.

— А как же я?

Рельефные мышцы пресса Рида сокращаются, когда его взгляд падает на мое плечо.

— Ты не готова.

— Не готова? Я лучше всех здесь присутствующих.

— Ну-ну, — говорит София одновременно с тем, как Эллиот бормочет: «О-о-окей». Я даже не смею смотреть на Китти.

— Ты безрассудна, — говорит Рид. — Ты слишком рискуешь. Сражаешься сердцем, а не головой.

— Что это за чушь из плохого боевика…

Но Рид уже забирает свою сумку с трибун, потеряв интерес к разговору.

— Проклятье, — выдыхаю я, когда мы поворачиваемся, чтобы уйти. София сочувственно сжимает мое плечо, и я морщусь.

Мы в нескольких футах от выхода, когда Рид окликает:

— Охотница.

Я оборачиваюсь, тело задеревенело от боли и досады. Я готова снова броситься на него.

— Ледяную ванну для плеча. Арнику на спину.

И после этого он уходит, его сухие мышцы перекатываются под кожей при ходьбе.

Я настолько удивлена, что не нахожу слов для ответа. Яркая утренняя прохлада просачивается в мои кости, пока я стою там, ошеломленная.

— О нет, — вполголоса говорит София.

— Что такое? — спрашивает Питер.

— Он мне нравится.

— Соф! — смеясь, говорит Эллиот, толкая её в меня. Плечо отзывается болью, и я сосредотачиваюсь на высокой траве под нашими ногами и на всех этих плачущих капельках росы.

— Поверь мне, — говорит она, и её медно-льняной хвост покачивается в свете сентябрьского утра. — Я разочарована не меньше твоего.

ГЛАВА 15

После трех недель в школе без единого шанса заполучить ключ-карту профессора для доступа к архивам, с неподъемным эссе о гарпиях для Лизетт и таким количеством синяков от спаррингов, что я стала похожа на леопарда, я мучаюсь над своим нарядом для ужина в доме Пайнов. Я растираю плечо, разглядывая обувь. Две ледяные ванны и поход в лазарет за арникой. Плечо всё еще ноет, но хотя бы выглядит уже не так, как сливы, которые обычно обходишь стороной в супермаркете.

Я нервничаю из-за одежды не из-за родителей Джеймса. Я нервничаю из-за своих. Там будет моя мама, а её еще ни разу не устраивало то, что на мне надето. Я остановила выбор на прозрачных черных колготках, мини-юбке и кашемировом свитере. Всё в тех же темных тонах, в которых мне комфортнее всего — бордовый, серый, черный, — но, надеюсь, это создает тот изысканный образ «старых денег», который так ценит моя мать. Я выбираю блестящие черные лоферы, которые подходят к моему гладко зачесанному хвосту. Мои маленькие золотые часы на виду, и я не забываю спрятать серебряный медальон отца под вырез свитера.

— Ты выглядишь очень мило, — говорит мне Джеймс, когда забирает меня из Виндзора.

Жаль, что мы с Пен не едем вместе и не можем попрактиковаться в медитативных словах одобрения. Конечно, Пенни не страдает так, как я, от рук своих родителей — Пайны считают нашу квартиру в Вавилоне «причудливой» и «богемной», — но я бы всё равно не отказалась от моральной поддержки.

— Спасибо, — отвечаю я Джеймсу. — Ты тоже.

Он в свитере цвета лодена, волосы гладко зачесаны назад. Джеймс Пайн в своем лучшем проявлении. Он выглядит хорошо.

— Мой отец пригласил нескольких друзей присоединиться сегодня. Пришлось выложиться по полной.

Потрясающе. Еще больше аристократов.

Мы едем минут двадцать, всё выше и выше, пока я не вижу дорожные знаки, указывающие, что мы перевалили через холм. У меня возникает внезапное желание высунуть голову в окно машины и почувствовать хлещущий воздух на лице. Всё, чего я хочу — это ветер на скорости девяносто миль в час, который растреплет мои волосы и размажет макияж под этим осколком луны. Я хочу кричать в ночь, пока не заболят легкие, зная, что двигаюсь слишком быстро, чтобы звук мог за мной угнаться.

Но я этого не делаю, конечно. Я сижу неподвижно и чувствую на себе любопытный взгляд Джеймса. Его водитель сворачивает на съезд с надписью Геспериды, и я пытаюсь расслабить всё тело, как велит мое приложение для медитации. Позвонок за позвонком. Когда я сдаюсь и поворачиваюсь к своему парню, уличные фонари раскрашивают его ободряющее лицо угрожающими полосами золота и серого. В этом свете он выглядит почти как девиант. Я знаю, что я ненормальная, потому что именно из-за этого я тянусь к его руке.

Хотелось бы сказать, что дом Пайнов — это какое-то уродство. Но он ни вычурный, ни чрезмерный. Он так же идеален, как и остальные жизни в Гесперидах. Ровно столько безупречности, сколько нужно, с достаточным количеством уютных штрихов, чтобы всё еще классифицироваться как дом, а не замок.

Я следую за Джеймсом по дорожке из плитняка, мимо подстриженных живых изгородей и фонтана с мраморными ангелами, брызгающими водой из округлых щек. Охранники родителей Пенни кивают в знак приветствия — поместье Пайнов защищено примерно так же хорошо, как зал артефактов в Виндзоре, — и я усмехаюсь, представляя, как любой из этих бывших морпехов пойдет против жаждущего душ демона. Нас впускают в фойе, полное нейтральных скульптур и замшевой мебели, на которой никто никогда не сидел — всё спроектировано так же безупречно, как гардероб моей матери.