— Доброе утро, — кричу я, поморщившись, когда сажусь за свой стол. Спина всё еще чертовски болит после драки в метро, а теперь еще и нога ноет. У охотников ускоренная регенерация и сила, мы можем потерять много крови и не упасть в обморок, раны быстро становятся шрамами и так далее, но порез на ноге еще не затянулся до конца.

— Можешь зайти сюда?

Я ковыляю в кабинет Фионы и нахожу её на полу, окруженную бумагами, с широко раскрытой кожаной книгой на коленях. Три выброшенных кофейных стаканчика пролетели мимо мусорной корзины. Её аккуратный нос и большие глаза скрыты за какими-то антикварными очками, а на руках надеты перчатки для работы с экспонатами.

— Что это на тебе надето?

— Бифокальные очки восемнадцатого века. Я пытаюсь правильно подобрать цитату о них для выставки.

— Ты что, была здесь всю ночь?

Фиона вскидывает на меня взгляд и хмурится. В этих штуках она похожа на мультяшное насекомое.

— Это новое крыло готовилось почти пять лет. Такое нельзя сделать в обычные рабочие часы. Возможно, тебе стоит взять с меня пример. Я знаю, как много значило бы для твоей матери, если бы ты поработала в ночь открытия.

Возможно, Фиона думает, что все ассистенты являются в семь утра, но я спускаю это на тормозах, потому что она выглядит немного взвинченной.

— Поняла.

Фиона снимает очки и кладет их в старинный футляр, где лежит что-то золотистое и круглое, завернутое в ткань. Пока она потирает переносицу и виски, я придвигаюсь ближе, чтобы рассмотреть предмет.

— Не трогай это, — огрызается она, не открывая глаз. — Господи боже.

— И не собиралась, — выдыхаю я. Ну и ну. — Что это?

— Гностическое кадило. Наша археологическая группа нашла его всего пару недель назад у края Разлома. Мы искали этот артефакт целую вечность.

— Круто, — чеканю я.

Гностицизм, это малоизвестная религия второго века. У меня есть смутное подозрение, что многие древние религиозные артефакты на этой выставке Разлома, да и в музеях по всему миру, на самом деле являются реликвиями девиантов, но, полагаю, хорошо, что историки вроде Фионы никогда об этом не узнают.

— Вив, как ты думаешь, почему я всегда на чердаке?

Она говорит не о пространстве между потолком и крышей. Те из нас, кто работает в «Виндзоре», любя называют музей «чердаком Полугорода» из-за равного притока пыльных манускриптов и безделушек, которые никому не нужны.

— Не знаю. Проблемы в семье?

Вздох Фионы заставляет пряди её рыжевато-блондинистых волос затрепетать. Глядя на её длинные, тонкие конечности, щеки, усыпанные мягкими веснушками, и волосы цвета абрикоса, можно подумать, что она милашка, но взгляд, который она бросает на меня сейчас, откровенно кислый.

— Ты же знаешь, что тебе никогда бы не сошло с рук такое, если бы я не была замужем за твоей сестрой.

Я беру её свежий кофе и делаю глоток, мокко-миндальное латте. Десерт в дорожном стаканчике.

— Но она же худшая, разве нет?

— Она любит тебя. Она всё время за тебя беспокоится.

Я знаю, что это моя вина, что мы завели этот разговор, но это не та тема, на которую я хочу общаться.

— Так почему ты всегда на чердаке?

— Я предана этой роли. У меня есть ответственность перед этим зданием. Перед исследованиями. Перед советом директоров. Я отношусь к этому серьезно.

О боже. Опять эта речь об ответственности. Фиона выдает мне это раз в полгода, потому что около года назад она застала меня за изучением одного из отцовских лимантрийских свитков с древней чашей в одной руке и амулетом в другой. Я пыталась провести ритуал, чтобы заточить суккуба в амулет, но сказала Фионе, что молюсь о том, чтобы Пенни бросила Клода. Она спросила меня, чувствую ли я, что счастье Пенни, это моя ответственность, и, полагаю, мне не следовало отвечать «да». После этого она, кажется, решила, что её работа, это направлять меня, наставлять или что-то в этом роде, начав с того, что устроила меня на эту подработку.

И самое паршивое, что мне действительно не нравится разочаровывать Фиону. Каким-то образом моя невестка, это единственный член семьи, которого больше волнует, как у меня дела, чем то, как я их выставляю перед светом.

— Работа важна для меня, Вив. Даже когда я измотана. Думаешь, я всегда в восторге от гностических кадил?

Я отвечаю мгновенно:

— Да.

Фиона открывает рот, но тут же закрывает его, передумывая.

— Ладно. Но есть и другие части работы, которые меня утомляют. И всё же я здесь каждое утро и каждый вечер, вдали от жены, потому что это моя ответственность. Мой долг. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Но мои мысли уже в другом месте.

Это звучит очень похоже на то, о чем спрашивал меня Рид. «Если ты собираешься сражаться за этот город в одиночку, не думаешь ли ты, что обязана самой себе стать лучшей охотницей, какой только можешь? Разве это не твоя ответственность?»

Вот почему отец учил меня всему, что знал сам. Не только потому, что мы из рода эонов и на нас лежит принудительная, первобытная потребность убивать тварей с клыками, рогами и когтями, но и из-за нашей ответственности перед этим городом. Я шла по стопам отца всю свою жизнь. Даже долгое время после того, как его не стало рядом, чтобы направлять меня. И теперь у меня есть шанс исполнить свой долг перед ним.

Я позволяю себе, стоя там, в кабинете Фионы, поддаться этой мысли лишь на кратчайшее мгновение: Харкер, если он настоящий, предложит мне шанс не просто пройти там, где ходил он, изучить то, что изучал он, увидеть место, которое вылепило из моего отца того охотника, каким он был, но и, возможно, наконец получить ответы спустя столько лет.

И, возможно, Харкер, это фикция. Возможно, я выставлю себя дурой, пытаясь впихнуть поддельную лимантрийскую монету в сломанный билетный автомат. И, возможно, я никогда не узнаю, почему Рид, этот красавец-демон Выводка, преследовал меня, оставил в живых или заставил поверить в надежду.

Но если Академия Харкера по защите от девиантов существует… это может быть единственное место в мире, где я смогу выяснить не только то, почему отец скрывал от меня эту школу, но и кого он узнал в ту ночь, когда умер.

Именно эта возможность заставляет меня выйти из кабинета Фионы с выдуманной болью в животе и помчаться вниз, в вестибюль «Виндзора».

Утренняя безмятежность уже поглощена ожидаемой восьмичасовой суетой: двое охранников обыскивают угрюмого пацана. Учительница пытается собрать в кучу целый шестой класс. Пронзительная женщина жалуется службе поддержки на цены билетов по предзаказу на нашу предстоящую выставку «Разлом Астеры: Жемчужина короны или зазубренный шрам?».

Я сворачиваю в коридор и нахожу подсобку. Внутри меня встречает запах промышленной чистящей жидкости и нафталина. Предо мной стоит единственный сломанный киоск. Лимантрийская монета Рида уже согрелась в моей ладони… но здесь нет прорези для монет. Сломан он или нет, но это аппарат двадцать первого века, и здесь есть место только для бумажных купюр или кредитной карты. Я подхожу ближе и щурюсь на платежный механизм, хотя знаю, что это бесполезно, у охотников идеальное зрение. Там нет ни щели, ни выемки, ни места, куда могла бы проскользнуть монета.

Но я зашла слишком далеко. Я опускаюсь на колени и заглядываю под низ, проводя руками по бокам и изгибам. Ничего…

Пока я не чувствую это.

Крошечная прорезь, какую можно найти на пластиковом карнавальном аттракционе, спрятанная прямо под выступом автомата. Слишком маленькая для четвертака, слишком большая для пятицентовика. Как раз под размер монеты в моей руке. Я вставляю её внутрь, и меня поглощает ослепительный свет.

Данный текст перевёл канал https://t.me/damzabook Если вы выставляете к себе фрагменты перевода или сам файл, оставляйте ссылку на переводчика.

ГЛАВА 6

Несколько раз моргнув, я заставляю белое небо снова стать синим.

Я сжимаю челюсть и кулаки, всё тело натянуто как струна, это инстинктивная реакция на порталы. Я проходила через них лишь однажды, когда отец взял меня с собой, чтобы выследить могущественного чернокнижника, перешедшего на сторону девиантов. Тот колдун заколдовал переход, который вел из лапшичной в Астере прямо в хлюпающее болото где-то на другом конце света. Мне тогда было всего десять, и этот портал кажется более встряхивающим, чем я помню. Возможно, дело в том, что вместе с дискомфортом от того, что все мои молекулы рассыпались и собрались заново в один миг, почти всё, что я считала правдой последние десять лет жизни, оказалось ложью.