И я нисколько не преувеличиваю. Даже внутри описания мира, основанного на обычном режиме восприятия, возникли культуры и традиции, которые невозможно транслировать без сильных искажений и без ущерба для их фундаментальных содержаний. Эта банальная истина известна любому синологу или японисту.

Если же мы касаемся нетрадиционного опыта, в целом чуждого большинству этнокультурных описаний, существующих сегодня на нашей планете, возникает то, что можно назвать «проблемой несоизмеримости». Аллюзии и реминисценции, семантические и психосемантические параллели — короче, любые инструменты языковой и культурной трансляции, — во многих (если не в большинстве) случаев оказываются бесполезными.

Однако, несмотря на все эти барьеры, мы живем в одной Реальности и, поскольку биоэнергетическая конституция всех людей относится к одному виду, — опыт переживания Реальности должен иметь сходные черты. Чтобы заметить это сходство (а на определенной глубине — единство), необходимо отвлечься от традиций, культур и языков, нас разделяющих.

Это древняя проблема, о которой безрезультатно рассуждают уже не одно тысячелетие. Ее все равно придется решать. Одними из первых на необходимость «освобождения» от языка указали даосы, буддисты и прочие представители «непереводимых» для европейцев ориентальных традиций.

Более того, наиболее эффективные психотрансформационные направления (особенно названные даосы, буддисты и последователи Дзэн, а также, разумеется, нагуалисты) считали и считают освобождение от языка («растождествление») главным условием работы по опытному постижению Реальности.

Все это изначально содержится в «истинной паре» нагуализма — в разделении мира опыта на тональ и нагуаль. Отделить описание мира (а это и есть лингвистическая, логическая, ментальная и символическая репрезентация опыта в сознании) от Реальности (самого Мира, т. е. энергетического поля, порождающего феномены нашего психического опыта) — вот практическая задача «человека знания».

Конечно, такое растождествление с языковой и ментально-символьной системой вовсе не означает, что надо превратиться в безмолвного и неразумного истукана. Оно требует сотворить дистанцию между набором инструментов (языком, мышлением, символами, иными формами репрезентации) и самим осознанием опыта. Тогда можно пользоваться любым инструментом, сохраняя сам факт опыта «вдали» от той искажающей и ограничивающей силы, которой всякий инструмент обладает.

Человечество давным-давно оторвалось от непосредственного чувства, от живого эмпирического опыта. Сотворив языки и описания, мы узаконили словами, концептами, логикой и синтаксисом только один тип опыта — массовый и потому ничем не примечательный. Поэтому идеи перестали быть мыслью, выражающей непосредственное прикосновение человека к Бытию. «Идеи» превратились в культурные «фикции» — они существуют к некотором понятийном поле, в культурной и языковой традиции. В других же культурах и языках эти «идеи» вообще отсутствуют. Какова же реальность этих «идей», если само их существование обусловлено только культурной традицией?

Подобные «идеи» необходимо преодолеть (или, как говорили даосы, слова «надо забыть»). Тогда, если мы по-настоящему внимательны к своему «онемевшему» сознанию, есть шанс оживить реальное переживание, реальный опыт, который по природе своей не нуждается в переводе. А все вытеснения, ограничения и искажения, которыми чреват язык или иной инструмент культуры, оказываются вынесенными за скобки.

Некоторые критики Кастанеды находят подозрительным, что проблема языка и его отношения к Реальности, которая в XX веке привлекла к себе внимание множества философов, антропологов и психологов, так созвучна идеям магического описания мира, острова тоналя, отделившего нас от океана Реальности — нагуаля, весьма далекого от любого структурированного языком восприятия. Вспоминают Гуссерля и Витгенштейна, «теорию лингвистической относительности», этнометодологию Гарфинкеля.

Независимо от степени аутентичности кастанедовских сведений о «толтекском знании», на Карлоса грешат напрасно. Ибо пропасть между языком и Реальностью разверзлась многие тысячи лет назад, а влияние языка на восприятие было осознано еще во времена Чжуан-цзы и Будды Гаутамы. Лингвистический позитивизм XX века просто сделал еще одну бесплодную попытку решить проблему, существующую от века и осознанную древними мыслителями, — ответить на вопрос, как Реальность, То-что-есть-на-самом-деле, относится к сказанному (написанному, формализованному). Можно ли построить мост между описанием и Бытием?

На мой взгляд, нет ничего странного и удивительного, что жители доколумбовой Америки тоже думали об этом и пытались найти собственные решения. Если человеку свойственно познавать, то неминуемо возникает всеобщая тенденция развития сознания, ищущего способ приблизиться к Реальности.

Видение, судя по всему, и есть плод такого специализированного развития. Здесь описание и его составные части (язык, символ, синтаксис) наносят ощутимый вред. Они не транслируют опыт, а искажают его до неузнаваемости. Даже в том неизбежном случае, когда мы используем некоторые понятия из дон-хуановского лексикона, чтобы просто указать на имевший место опыт, если мы ходим избежать искаженных интерпретаций, нужны бесчисленные оговорки и уточнения.

И прежде всего это касается специфических деталей — «просвета», точки сборки, «фронтальной пластины», «стержня», «воронок» на «поверхности кокона» и т. д. и т. п. Ибо в каждом конкретном случае реально воспринятая структура в сотни и тысячи раз сложнее, многомернее, чем привычно используемые слова-указатели из магического описания.

Когда мы по-настоящему видим, ни одно из перечисленных слов не отражает той бесконечной перспективы энергетических полей и той «квантовой неопределенности», неоднозначности, что пытается репрезентировать наша психика, обратившись к ресурсам интерпретационного механизма — ресурсам, которые часто имеют отдаленное отношение к человеческому способу описания.

Видящий, например, узнаёт, что «кокон» — совсем не кокон, а много больше; потому что энергетическое тело непрерывно меняет форму, качество восприятия его поверхностных слоев только в отдельных случаях ассоциируется с «коконом». Энергетическая структура, которую мы в первом внимании называем «человеком», может вибрировать, менять яркость, вытягиваться либо становиться шире: внутри постоянно текут и колеблются потоки светимости, которые можно назвать «каналами». Поскольку структуры приповерхностных слоев могут менять яркость, плотность, «прозрачность», видящий иногда способен воспринимать «стержень» — центральный поток энергии, состояние которого, кажется, определяет мощность силового поля, из которого состоит энергетическое тело человека, в иных ситуациях — не способен, так как «стержень» скрывается какими-то масштабными возмущениями, происходящими ближе к поверхности.

Восприятие такой важной структуры, как «просвет» (центр пупка), зависит от стабильности фронтальной пластины. «Пластина» бывает стабильной намного чаще, чем разнообразные потоки, воронки, форма самого «кокона». Но и она порой ведет себя «странно» — чаще всего в тех ситуациях, когда воспринимаемый субъект переживает сильные эмоции или психосоматический шок, связанный с болезнью. Например, в тех случаях, когда у человека высокая температура (выше 38,5° по Цельсию), фронтальная пластина почти недоступна видению. Термически активная зона своим сиянием полностью маскирует структурные особенности фронтальной поверхности энергетического тела. Можно поставить приблизительный диагноз — например, если нездорово-красное свечение имеет эпицентр в груди, у больного, скорее всего, пневмония, если в горле — ангина, и т. д. В других случаях (например, человека трясет от злости или страха) передняя поверхность кокона покрывается множеством «волн» и неоднородностей свечения, она колышется и становится «пятнистой». Внутренние слои эманируют на поверхность, поверхностные формации уходят вглубь — в конечном итоге о фронтальной пластине (как о стабильной структуре, доступной спокойному наблюдению) ничего не скажешь. В эти минуты может возникнуть ошибочное впечатление, что никакой фронтальной пластины просто не существует.