Но я еще не успокоился, несмотря на преклонные годы. Совсем недавно, будучи в крайней слабости, сидел я, немощный, в аптекарском огороде рядом с лечебницей и смотрел на перелетных птиц в высоком небе, улетающих в дальние страны, и хотелось мне встать и за ними последовать. А ныне плоть моя укрепилась, и летопись моя завершена – вот добавлю эти последние страницы к остальным, припрятанным в тайнике в толстой каменной стене скриптория, а потом, когда явится такая возможность – а она, несомненно, явится, коли верен я буду Одину, – ускользну я из монастыря и начну новую жизнь где-нибудь на свободе.
Куда я пойду? Не знаю. Предвидеть это мне не дано. Знаю только, что судьба моя предрешена давным-давно, в час моего рождения, – предначертана норнами. Они были добры ко мне. Жизнь была мне в радость, и буде было бы мне дано пустить ее по другому руслу, я бы этого не стал делать.
Вот итог: я покину сей монастырь с радостной надеждой и, памятуя о моих близнецах, отыщу место, где смогу исполнить последний долг приверженца Одина – я буду проповедовать и говорить приходящим ко мне о втором пришествии исконной веры.
Эпилог
Господину моему настоятелю, да простится мне сие последнее примечание, или необходимое доношение, но в обитель нашу за два последние года приходили не раз известия о неведомом проповеднике, коего местные жители прозывают «черным священником». Человек сей спасался в отдаленном месте вересковой пустоши, и простолюдины стекались в оное, дабы внимать ему, и во всем его слушались. Ибо, видно по всему, глубоко почитали его, хотя что же он проповедовал, то неведомо. А теперь не стало его там, и, должно быть, он покинул сей бренный мир. А его, с позволения сказать, прихожане чуть ни каждую седмицу к нам наведываются, докучая просьбами, мол, поставьте и освятите часовню на том месте его отшельничества. И твердят они, что, мол, был он святым на особицу. И вот, я содрогаюсь при мысли о том, как бы оным деянием не послужить бы антихристу. Но и люди сии крайне настойчивы, и боюсь, коль отринем мы просьбу их, не случилось бы от их неудовольствия ущерба и нам.
И в сем случае, как и в прочих всех, уповаю на твое благословение и совет.
Этелъред,
ризничий и библиотекарь
Путь Старых Богов
Послесловие Редактора
«Харальд конунг был могущественный и твердый правитель страны, сильный разумом, так что все говорили, что не было такого правителя в Северных Странах, который сравнялся бы с ним по разумности принимаемых решений и мудрости даваемых советов. Он был великий и мужественный воин. Он обладал большой силой и обращался с оружием более умело, чем любой другой человек, как уже было написано. Но гораздо больше его подвигов осталось незаписано. Это вызвано незнанием нашим, а также тем, что мы не хотим помещать в книге рассказы, не подтвержденные свидетелями. Хотя мы слышали немало речей и встречали всякие упоминания, нам кажется лучшим впоследствии добавить о них, чем быть вынужденным изымать».
Так гласит первоисточник завершающего трилогию «Викинг» романа Тима Северина – исландская «Сага о Харальде Суровом», входящая в состав фундаментального свода «Круг Земной». Этот свод был составлен, предположительно, в XII в. – знаменитым исландцем, потомком неоднократно упоминаемого в трилогии мудрого Снорри Годи, Снорри Стурлусоном, тем самым, который также составил «Младшую Эдду». Переведенный на многие языки мира (в том числе на русский[1]), «Круг Земной» представляет собой подробную историческую хронику правления норвежских конунгов – от легендарных Инглингов до Магнуса, сына Эрлинга, современника русских князей Мстислава, Святополка, Ярополка – сыновей Владимира Мономаха. Долгое время эту хронику считали заслуживающей абсолютного доверия в том, что касается описанных в ней событий; сейчас главенствующей является та точка зрения, что «Круг Земной» ближе к историческому роману, чем к собственно хронике. M. И. Стеблин-Каменский в послесловии к русскому изданию «Круга Земного» удачно назвал эту хронику «праисторией»: «В сознании средневекового исландца не было деления на рассказ о прошлом, отвечающий требованиям, которые предъявляются к истории как науке, и рассказ о прошлом, отвечающий требованиям, которые предъявляются к художественной литературе. Рассказ о прошлом был, поэтому, так сказать, „праисторией“. Пытаться ответить на вопрос, что такое „Круг Земной“, в терминах таких понятий как „история“ и „исторический роман“, например – толковать его как нечто среднее между ними, или нечто, совмещающее в себе то и другое, – это значит приписывать средневековому исландцу то, что было совершенно чуждо его сознанию. Праистория – это нечто резко отличное как от истории, так и от исторического романа, а в известном смысле даже противоположное им.
Праистория отличается от истории прежде всего тем, что задача, которую она себе ставила, была несравненно больше той, которую может ставить себе история.
Праистория претендовала на то, что она правда, а не вымысел, но вместе с тем стремилась к тому, чтобы воссоздать прошлое как живую и полнокровную действительность. Так, хотя автор "Круга Земного" несомненно осознавал свой рассказ о прошлом как вполне правдивый, он изображал события прошлого как действия и слова конкретных людей, т. е. как живую действительность, которую можно наблюдать совершенно так же, как человек может наблюдать то, что находится перед его глазами и в пределах его слуха. Иллюзии присутствия при событиях, которые описываются в "Круге Земном", способствует еще и то, что, поскольку события не комментируются, читателю приходится самому догадываться, что скрывается за теми или иными действиями или словами, подобно тому, как это обычно приходится делать непосредственному наблюдателю событий».
Тим Северин, трилогия которого в значительной степени опирается на материал саг из «Круга Земного», постарался сохранить и донести до современного читателя эту «творческую манеру» средневековых авторов. Он, безусловно, многое домысливает, но это не фантазия, а те самые «действия и слова конкретных людей», благодаря которым возникает эффект присутствия, а «праистория» воспринимается как достоверная историческая хроника, прошедшая литературную обработку. И – словно осуществляя завет Снорри Стурлусона (см. цитату из саги в начале статьи) – Северин добавляет к записанным в сагах подвигам Харальда те деяния самого конунга и его сподвижников, о которых говорится в источниках, оставшихся неизвестными Снорри, прежде всего – византийских.
Конунг Харальд Суровый, «последний викинг», со смертью которого в 1066 г. фактически закончилась эпоха викингов (Север христианизировался, старые боги ушли, и самый дух «северной доблести» существенно смягчился), – герой завершающего романа трилогии. Но последним викингом вполне можно назвать и человека, от лица которого ведется повествование во всех трех романах, – Торгильса Лейвссона, воина, дипломата, путешественника, прожившего по воле автора поистине удивительную жизнь. Ведомый судьбой и наставляемый хитроумным Всеотцом-Одином, он повидал едва ли не всю средневековую ойкумену, какой та представлялась исландцам, – видел Новый Свет, скитался по угорским землям, пересек речным путем Европу с севера на юг, нес службу в Константинополе, воевал на Сицилии, не говоря уже о соседних с Исландией и Норвегией Британских островах, побывал в Нормандии, изучил несколько языков (что было отнюдь не свойственно большинству его соотечественников), усвоил множество иноземных обычаев, но сохранил при этом верность идеалам Севера. Торгильс – человек «смутного времени», когда рушились традиционные устои и возникали новые, когда чтобы выжить, требовалось споро приноравливаться к стремительно меняющемуся миру; при этом он – типичный северянин, продолжающий блюсти традиции вопреки происходящим вокруг переменам.
1
Стурлусон Снорри. Круг Земной. Перевод М. И. Стеблин-Каменского, Ю. К. Кузьменко и А. Я. Гуревича. Стихи в переводе О. А. Смирницкой. М., Наука, 1980 (Серия «Литературные памятники»).