— Это правда, что в доме твоего отца поклоняются Кали, Нала?

Я не отвела взгляда. Спокойствие было моим щитом, моей крепостью.

— Да, Повелитель. Это действительно так. Однако, как вам известно, мы исповедуем многобожие. Наш народ верит, что каждый из богов достоин уважения и поклонения. Совсем недавно, я узнала, что в вашей вере, в великом Исламе, Кали воспринимается как тёмный дух, а поклонение ей — как нечто нечистое. Я вверила свою судьбу в ваши руки, и я готова следовать вашим убеждениям и традициям. Я готова принять вашу веру, если это угодно Аллаху и вам, Повелитель. Разве не сказано в священном Коране: "Если кто-либо из многобожников попросит у тебя убежища, то предоставь ему его, чтобы он мог услышать слово Аллаха. Затем доставь его в безопасное для него место. Это потому, что они — невежественные люди."*

Падишах был явно изумлён. Выражение его лица смягчилось, а брови, до этого сведенные в задумчивую линию, приподнялись.

— Присядь, Нала, — сказал Могол, указывая на место рядом с ним на диване.

Едва я опустилась на подушки, он приблизился ко мне, и в полумраке его глаза, казавшиеся ещё темнее, впились в мои, ища ответы на вопросы.

— Ты изучаешь Коран, Нала? — с нотками неподдельного интереса поинтересовался падишах.

— Да, Повелитель. Мне его подарил Халид-эфенди, — ответила я, а сама подумала: «Если уж решилась играть по-крупному, то к этой игре нужно быть готовой по всем фронтам, чтобы ни одно слабое место не было обнаружено, чтобы каждый шаг был продуман до мелочей».

Пальцы Арсалана нежно коснулись моей щеки, скользнув по линии скулы до подбородка. Это прикосновение было неожиданным, но таким нежным, что по моей коже пробежали мурашки.

— Ты такая чистая и прозрачная, как и твое имя, Нала… Воистину, ты мой глоток воды в иссушающей пустыне...

Под его лаской, привычная осторожность начала таять. Чуть приоткрытые губы падишаха, притягивали мой взор. В них было столько желания, что я не могла отвести глаз. Внутри меня разгоралось пламя, готовое вырваться наружу.

— Да, я ваша, мой Повелитель, — выдохнула я, и этот шёпот был наполнен сокровенным желанием, жаждущим быть разбуженным его прикосновением. Мои глаза говорили то, что губы пока ещё не смели. Они обещали безусловную страсть, которая могла бы поглотить нас обоих.

Арсалан склонился ко мне, и его дыхание, тёплое и пряное, опалило мои губы. Поцелуй стал глубже, властнее, он требовал ответа, и я отдавала его без остатка. Рука мужа, что до этого лежала на моей щеке, теперь нежно обхватила затылок, притягивая меня ближе. Моё тело расслабилось, растворяясь в его руках, отдаваясь на волю этому головокружительному чувству.

_____________________

*Сура 9. Покаяние, 6-й аят.

Темнота в покоях падишаха была бархатной и плотной, наполненной ароматами благовоний и нашей близости. Рядом, откинувшись на подушки, спал Арсалан. Дыхание мужа было ровным и глубоким. Я же лежала без сна, ощущая тепло его тела.

Мне пора было уходить. Таковы правила гарема: ночь с Повелителем заканчивается с рассветом, а иногда и раньше. Женщина должна тихо исчезнуть, словно тень. Ослушаться было немыслимо.

Осторожно, чтобы не нарушить сон падишаха, опустив ноги на пол, я села. Прохладный ночной воздух коснулся моей обнажённой кожи. Оставалось лишь надеть сари и выскользнуть в коридор. Но тут на мою спину легла широкая ладонь. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Я замерла, боясь даже дышать.

— Не уходи, Нала...

Хриплый ото сна голос Повелителя прозвучал совсем рядом, у самого уха. В следующую секунду вторая рука обвила мою талию, возвращая в тепло постели. Арсалан прижал меня к себе, уложив спиной к своей груди. Его подбородок лёг мне на плечо, а горячее дыхание коснулось шеи. Меня затопило чувство, которого я никогда прежде не испытывала. Волна абсолютной защищённости, нежности и какой-то сокрушительной, оглушающей правильности происходящего накрыла с головой.

— Как ты познакомилась с Халидом-эфенди, Нала?

Вопрос падишаха застал меня врасплох, но в то же мгновение я почувствовала, как внутри меня что-то щёлкнуло. Мне совсем не хотелось что-то скрывать от него.

— Мулла проверял, не одержима ли я злым духом, Повелитель, — ответила я, улыбаясь в темноту.

Расслабленное до этого тело Арсалана напряглось. Казалось, каждый его мускул превратился в камень.

— О чём ты говоришь?

Я повернулась к мужу, не отстраняясь из объятий. Наши лица оказались так близко, что дыхание смешалось.

— Ваша матушка решила, что, возможно, я одержима. Ведь я посмела предложить Махмуду-аге новый способ орошения земель. Она пришла к выводу, что такое поведение для женщины неслыханно. Что только злой дух мог подтолкнуть меня к столь дерзким речам и мыслям. Поэтому Падшах-бегум позвала Халида-эфенди.

Когда падишах заговорил, в его голосе появилась жёсткость с нотками гнева.

— Расскажи мне о письме, которое подменили.

— Я не знаю всех подробностей, Повелитель, — начала я, понимая, что пути назад нет. — Но моё послание, которое я отправила вам через гонца, каким-то образом оказалось в покоях Махд-и-Муаззамы. Его мне принесла принцесса Залина... Но это ещё не всё. Я получила от "вас" ответ, в котором вы позволяете мне выезжать в поля, чтобы контролировать работы.

— Что?! — Арсалан резко сел, его кулаки сжались. Падишах был в бешенстве. Ещё мгновение, и я подумала, что он вскочит и обрушит свой гнев на виновных. Но он опустился обратно на подушки, стараясь совладать с собой.

— Моему терпению пришёл конец, — наконец произнёс Повелитель. Казалось, он принял какое-то важное решение. — Есть границы, которые нельзя переходить.

Несколько минут прошли в полной тишине, но я чувствовала, как волны его ярости постепенно отступают. Падишах повернулся ко мне и сказал:

— В полях уже идут работы, Нала. Ты могла бы поехать туда со мной, чтобы всё увидеть своими глазами.

Моей радости не было предела.

— Я очень хочу посмотреть, как проходят работы, Повелитель! — воскликнула я, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции.

Падишах чуть заметно улыбнулся.

— Что ж, тогда завтра после обеда будь готова к прогулке. Ты умеешь держаться в седле, Нала?

В этот момент я почувствовала, как внутри разливается тёплая волна благодарности к высшим силам, что вели меня по жизни. Деревня научила многому, и верховая езда была одной из главных радостей. В одно мгновение я перенеслась мыслями в прошлое. Перед глазами возникли бескрайние поля, залитые солнцем, пыльные просёлочные дороги, по которым мы с отцом ездили на рынок, и прохладные тенистые лесные тропы, где я часами могла кататься на своём Лихом. Мой верный конь… Он был огненно-рыжим, с гривой цвета расплавленного золота и умными добрыми глазами. Лихой был моим лучшим другом, научившим меня чувствовать каждое его движение, дышать с ним в унисон, понимать его мысли без слов. Мы были одним целым. Я вспоминала, как легко и уверенно чувствовала себя в седле, как ветер развевал мои волосы, как земля убегала из-под копыт, а сердце стучало в ритм бешеному галопу. Это было чувство абсолютной свободы, силы и единения с природой.

— Да, Повелитель, я умею держаться в седле.

— Хорошо. На тебе должна быть закрытая одежда. И обязательно прикрой лицо, — напомнил падишах.

А за окнами незаметно для нас начинался рассвет. Сквозь тонкую завесу утреннего тумана первые лучи солнца несмело пробивались в покои, окрашивая всё вокруг в нежные тона. Ночь постепенно отступала, унося с собой тени сомнений и переживаний, уступая место новому дню…

* * *

Солнце уже преодолело зенит, и жаркий полдень окутывал дворец своей томной дремотой. В покоях матери падишаха царило умиротворение. Аромат пряных мясных блюд и свежего хлеба наполнял воздух. Служанки бесшумно сновали вокруг низкого столика, уставленного изысканными яствами, пока Махд-и-Муаззама неторопливо ела, погружённая в свои мысли.