– Знаешь, – внезапно сказал стражник, – пожалуй, я принесу тебе кое-что особенное.

Эмми в это совсем не верила, но заслонка резко опустилась, и камера вновь погрузилась в непроницаемую тишину. Почти всю свою жизнь девушка провела в многоквартирном доме, где жильцы днями напролет галдели на множестве языков, – папа в шутку называл его Вавилонской башней. Теперь же она оказалась погружена в абсолютное безмолвие, в котором ей мерещился низкий голос, шепчущий: «Потерпи, осталось недолго». Эмми представляла, будто это папа. Но папа умер – точнее, его убили. Убил негодяй, назвавший ее мошенницей.

Судорожно втянув в себя затхлый воздух, Эмми съежилась у любимой стены – той, что была самую малость теплее остальных. Слабый солнечный свет едва проникал через крохотное овальное оконце напротив двери, слишком узкое и высоко расположенное, чтобы в него протиснуться. На свету можно было разглядеть неглубокие отметины, которые Эмми выцарапывала на стенах. Неровные линии, изводившие ее своей многочисленностью. Семь сотен. Восемь сотен. Все больше и больше. Эмми старалась не вспоминать о дате – 30 апреля 1882 года, – но разум то и дело подкидывал ей эту мучительную мысль. Вместе с мыслями о том, чем может заниматься Грейс в славный весенний день. Какую магию изучать. На каких вечеринках веселиться.

Тягостнее всего было ждать возвращения стражника. Обычно каждый час в камере казался ей годом. Но теперь, в томительном ожидании, день будто растянулся на целое столетие. Тени всё удлинялись, пока камера не погрузилась во тьму целиком. Первые несколько месяцев Эмми дрожала, страдая без света, но сейчас темнота ее даже успокаивала. Долгим ночам было ее не сломить.

Минула вечность, прежде чем заслонка скрипнула вновь. Не в силах сдержаться, Эмми подбежала к двери и тут же прикрыла ладонью глаза от слепящего света из коридора.

– Проголодалась, принцесса? – проворковал стражник с лошадиным лицом. Из-за его спины раздался женский смех, и Эмми напряглась. Двое стражников – это плохо. Может, они снова спрятали в похлебке гниющую крысу. А может, когда она потянется за миской, стражница плеснет в нее водной магией.

И все же к ней редко приходили двое стражников сразу. Эмми не собиралась упускать такую возможность.

Приблизившись, она учуяла резкую вонь мочи. Они справили нужду в ее ужин. Как остроумно.

– Давай, принцесса. – Стражница ухмыльнулась. Эмми с притворным интересом посмотрела на серую похлебку, которой питалась последние два года. – Даже бешеной собаке нужно есть, не так ли?

– Мы ее подогрели. – Стражник просунул вонючую миску поглубже в камеру. Обычно они не решались так делать, но в этот раз проделка придала им безрассудства.

Эмми впилась зубами в его толстую руку.

Стражник завопил и задергался, но Эмми еще сильнее сжала челюсти. Он орал, словно дикий зверь, но настоящим зверем была она. Не стоило ему совать руку в собачью клетку.

Когда он наконец освободился, Эмми рассмеялась.

На нее порой находили приступы безумного, неистового хохота. Сейчас не стоило терять над собой контроль, ведь стражникам было совсем не весело. Но все же с ее потрескавшихся губ невольно срывались смешки. Стражница тем временем просунула руку в окошко и напряглась, призывая магию.

Водный поток ударил Эмми в лицо, подобно кастету. Она бросилась в сторону, но стражница повернула руку, обливая Эмми с ног до головы, пока мокрый шелк не облепил ее худые конечности.

Теперь уже засмеялись стражники. Эмми зыркнула на них, содрогаясь от холода, но не желая…

Раздался оглушительный грохот. Со стен посыпалась пыль.

Эмми замерла, позабыв о дрожи.

Стражники поспешили прочь. Заслонка на двери захлопнулась. Эмми метнулась к ней – в кои-то веки они забыли ее запереть. Прижавшись лбом к холодному металлу, Эмми оглядела коридор.

И тут о дверь ее камеры ударилось тело стражника.

Эмми отшатнулась, отпустив заслонку, но потом приподняла ее вновь.

Стражник лежал на полу, и его шея была изогнута под неестественным углом. Он был мертв.

Эмми заморгала, пытаясь отогнать наваждение. Но стражник остался лежать, безвольно откинув в сторону укушенную конечность.

В поле зрения появилась стражница. Она пятилась, подняв перед собой руки.

– Погоди, Фонтейн…

Темная фигура бросилась к ней и свернула ей шею.

Звук напоминал хруст костяшек пальцев, только куда громче.

Эмми, должно быть, ахнула, потому что темная фигура резко развернулась к ней. Эмми отдернула руку, отпуская заслонку, и осталась в темноте. Сердце громко колотилось у нее в ушах. Она ждала.

Заслонка открылась вновь, а за ней показалась пара серых, как дождь, глаз.

Эмми уставилась на мужчину за дверью. Темные спутанные волосы. Кожа, давно не видевшая солнца, совсем как у нее. Молодое, но истощавшее лицо, словно он успел прожить сотню мучительных жизней.

Еще один заключенный, который за несколько секунд убил двух стражников и даже не запыхался. И сильнее всего пугал его пристальный взгляд, в котором читалось нечто большее, чем простое любопытство. Он посмотрел на ее рваное бальное платье, тощую фигуру, грязное, некогда привлекательное лицо и рассмеялся.

Эмми попятилась к дальней стене камеры, не выпуская безумца из виду. Его смех резко оборвался, и он толкнул дверь, будто проверяя ее на прочность.

– Только сунься, – прохрипела Эмми сдавленным голосом, – и я тебе руки оторву.

Он склонил голову набок, словно ястреб, приглядывающийся к мыши.

– Ты разве не хочешь, чтобы я выпустил тебя на свободу?

«Свобода». Может, ему и впрямь было под силу отпереть дверь ее камеры, но ее слишком пугал его взгляд. Эмми вспомнился старый уличный кот, поймавший как-то раз крысу и всюду таскавший ее с собой, не выпуская даже во время сна и еды. «Мономания», – сказал про него папа. Одержимость.

Так же смотрел на нее и этот безумец. Будто увидел бесценную крысу.

Он снова потряс дверь, лязгая железными замками, и Эмми прижала ладони к ушам. Если безумец с такой легкостью убил двух стражников-чародеев, то у нее и подавно не было ни единого шанса, хоть Джимми Ли и научил ее драться.

Губы безумца растянулись в улыбке.

– Ты та самая дебютантка, не так ли? Мошенница.

– Я не мошенница! – прорычала Эмми.

– Я видел тебя на балу. Ты заявила, что умеешь создавать золото из… – Он небрежно взмахнул рукой. – Из чего-то.

Его мягкий голос был спокоен и невозмутим, несмотря на мертвые тела на полу.

– Ладно, – вздохнул он, выпрямляясь. – Все равно ты будешь только мешаться.

Заслонка со стуком захлопнулась. Эмми замерла в нерешительности. У безумца не было причин ей помогать. Может, он убьет ее, как только подвернется удобная возможность. Но проклятое слово пустило корни у нее в голове: свобода.

– Стой, – прохрипела она. Сердце выпрыгивало у нее из груди.

Но безумец уже ушел.

Эмми подбежала к заслонке в двери.

– Стой!

Он вернулся чересчур быстро. По осунувшемуся лицу расплывалась улыбка.

«Свобода, свобода, свобода», – чуть было не начала умолять Эмми, опьяненная внезапной надеждой.

– Ключи у нее в нагрудном кармане. – Она указала на безжизненное тело стражницы.

– А что мне за это будет?

Эмми бросила на него сердитый взгляд:

– Ты сам предложил меня освободить.

Он украдкой огляделся и повернулся к ней спиной.

– Я правда умею создавать золото, – крикнула Эмми ему вслед.

Он пожал плечами, удаляясь прочь.

Эмми лихорадочно попыталась придумать хоть что-то, чтобы его остановить.

– Я могу сделать так, чтобы стражник стал похож на тебя. Никто не узнает, что ты сбежал.

Безумец остановился и бросил взгляд через плечо:

– Ты это умеешь?

– Конечно, – легко соврала она и тут же запаниковала. Папа отлично умел трансформировать живые клетки, но он использовал свой талант только для исцеления, а не для изменения чьей-то внешности. Да, он учил Эмми, но она всегда предпочитала преображать неодушевленные предметы, вроде пуговиц или… Да какая разница? Она больше не могла творить магию.