Огромное значение имеет психологическое оружие. Именно сломать противника, лишив его боевого духа. Иногда не так важно попасть в противника, как отогнать его. Через полчаса уже ничего нельзя было разобрать. В этом аду невозможно было определить, где чужие, где свои, каждый двор превратился в западню; каждое окно, каждый подвал таили смерть. Cолдаты били наугад по оконным амбразурам домов и сараев, чтобы успеть убить хоть кого-нибудь, прежде чем вражеская пуля настигнет их самих.
Внезапно я вижу, как откуда-то слева к нам бежит солдат второй группы. Видно, он отполз назад и теперь мчится в полный рост вдоль по фронту, не пригибаясь и не обращая внимания на перестрелку. Как в кино, за ним, почти догоняя, быстро ползет по земле «пулеметная строчка». Так пулеметчики называют попадание пуль ровной линией, словно простроченной швейной машинкой.
Пора было отходить и нам. Патронов оставалось по магазину, да и следующим выстрелом нас могло накрыть. Каменная стенка, надежно прикрывавшая нас от пуль, от прямого попадания даже противотанковой гранаты могла не выдержать и развалиться. При этом мы могли быть поражены градом каменных осколков, образовавшихся при разрыве кумулятивной гранаты.
Бойцы вели огонь короткими очередями.
От автомата шел резкий запах пороховой гари, я отодвинул его и подумал, что сам тоже как автомат: безотказный, обгоревший, засмоленный и такой же злобно агрессивный, только дай команду. Несмотря на ослепляющий зной, я чувствовал озноб. Будто что-то внутри у него заледенело и теперь морозило.
В доме на чердаке кто-то засел. Гранатой его не взять, а вот выцелить можно. Тот явно патронов не жалел, выкашивал все вокруг. До него метров сто, меня он не видит, да и мусор меня прикроет. Ставлю прицельную планку на сто метров, переводчик огня на одиночный. Выцеливаю, глаза слезятся. Закрываю глаза, моргаю. У меня один выстрел. Это самый главный выстрел. Каждый выстрел надо отработать по максимуму.
Вот из подвала соседнего дома полыхнуло коротким огнём автоматной очереди. Я выцелил это окошко, и плавно нажал спуск. «Двадцать два». Короткая, в четыре патрона очередь ушла в сторону подвала.
Справа от себя я даже не увидел, а почувствовал шевеление, тень, перекат влево и со спины, от бугра. Не целясь — очередь, стволом слева направо.
Жду ещё секунд пятнадцать. Тишина. Патроны надо беречь.
Когда бежал, рядом со мной автоматная очередь взбила несколько фонтанчиков пыли. Мне стало страшно. Весь героизм, рассудок, куда-то пропали. Только выжить.
Все это подстегнуло систему организма к выживанию, все побежали вперёд. Потом по нам ударили из автоматического оружия. Вперёд. Вперёд. Но нет азарта. Только напряжённость. Собранность, обострены рефлексы. До первых строений осталось метров сто. Огонь усилился.
Из подвальных окон ведут огонь защитники своей независимости. Я чуть левее от них. Пока не заметили, падаю на брюхо и вперёд, вперёд. Автомат в правой руке. Пот заливает глаза, во рту привкус железа.
На небольшом пятачке, за грудой камней лежал солдат и поливал автоматным огнем противника, чуть выше стрелял еще один боец.
Пули с визгом улетали вверх, ударяясь о камни, голову поднять было совершенно невозможно. Пули продолжали свистеть и, рикошетя, с визгом выбивали искры из камней, разлетались по сторонам. Патроны пока не кончались. Солдаты стреляли короткими очередями. Огневых точек стало заметно меньше, значит, уходят. Отползают, утаскивая раненых и убитых.
Артиллерию на них не навести, мы лежим друг от друга в тридцати-пятидесяти метрах. Специально не уходят, сидят, пока не стемнеет, чтоб не добили.
Кто-то уже бил с колена по соседним домам. Ими овладело особое опьяняющее чувство, какое бывает только в заведомо удачном бою, при явном преимуществе. Страха нет, он проходит, и ты чувствуешь свою силу, превосходство над врагом.
Я тоже убивал или по крайней мере хотел убить тех людей, что стреляли в него. Смерть, которую нес я, не была уродливой — аккуратная дырочка в теле, и все. Моя смерть была справедливой — она давала шанс спрятаться от пульки, укрыться от нее за стеной, как я сам не раз укрывался от их пуль.
Когда первые оказались у окон, бросили в дом гранаты. Через несколько секунд раздались разрывы. Входную дверь вынесло взрывной волной. Из окон повалил густой дым. В воздухе появился новый запах — запах сгоревшей взрывчатки.
Сержант прицелился и выпустил гранату в прикрытую дверь. Взрыв! Часть стены и крыши завалилась. Ну вот, теперь можно смело шагать дальше. Заглянув вовнутрь, мы никого не обнаружили.
Самарцы долбили девятиэтажку из всех видов оружия. Грохот стоял невообразимый. Думал, что после такой канонады оглохну или, как минимум, стану инвалидом по слуху. Земля, пытаясь уйти из-под ног, шевелилась как живая. Дом вибрировал, но стоял крепко, не рассыпался.
Мимо нас пронесли раненых, человек тридцать. Некоторые молчали - может, терпели, а может, потеряли сознание. Но большинство кричали, матерились, плакали, угрожали вернуться и разделаться со своими обидчиками. Нам по новой захотелось в бой - отомстить и за этих пацанов, и за нас самих.
И тут же над головой, опустив вниз хищную морду и задрав кверху камуфлированный хвост, пронесся до боли знакомый силуэт с красной звездой на серо‑голубом брюхе. Низко прошел — я даже заклепки на корпусе разглядел и надпись «опасно» на хвостовой балке.
Вертолет сделал круг и снова зашел на нас, как и в прошлый раз, со стороны кормы. Только теперь он уже шел чуть выше и, выйдя на рубеж атаки, дал короткую очередь из бортовой двуствольной пушки.
Он ударил сразу с двух плоскостей. Две ракеты одна за другой ушли в сторону противника с оглушительным шипением, которое отразилось от холмов и прогромыхало где‑то у горизонта.
Столько вертолетов на таком маленьком клочке неба! Ми‑24, Ми‑8 стальным роем пронеслись над нами в сторону леса. Ударные «Крокодилы» пустили по нагорным лесам ракеты. Оставляя белые хвосты, ударилипо гуще деревьев. Загрохотала в лесу ударная волна, выбрасывая в воздух ошметки земли. Ми‑8 приземлялись возле кромки леса. Десятки свежих тактических групп высаживались на землю и бежали в лес. Вертушки возвращались в небо и выписывали круги над лесом.
Две вертушки отлетели от городка и, обогнув горы, исчезли из виду, остальные две, спустившись пониже и кружа почти над самыми домами, продолжали бомбежку, видно, им удалось обнаружить противника или пулеметные точки, потому как, сделав петлю, они стали заходить в одно определенное место. Одна вертушка на втором заходе задымилась и, сделав какой‑то замысловатый вираж, стала снижаться. Было видно, как летчики пытались вывести горящую машину за пределы города, им это отчасти удалось, и вертушка упала на окраине. Мы все с напряжением ждали взрыва на месте ее падения, но взрыва видно не было, неужели летчикам удалось посадить горящую машину?! Вторая вертушка, пальнув еще раз ракетами, развернулась и полетела в сторону падения первой. Зависнув над местом падения, вертушка, снижаясь, скрылась за крышами домов, минуты через три она показалась и, набирая высоту, улетела через горы в сторону расположения полков.
«Крокодилы», зависшие на высоте пятидесяти метров над землей и на таком же расстоянии впереди нашего вала, поочередно выпускали по целям управляемые ракеты. Сначала под крылом появлялось небольшое облачко дыма, и вертолет заметно встряхивало в воздухе. Затем доносился хлопок выстрела, и от вертушки мчалась длинная черная сигара с ярким огоньком в сопле маршевого двигателя ракеты. Спустя секунды этот огонек достигал своей цели в домах, мгновенно превращался в ослепительную вспышку взрыва, звук от разрыва доносился до наших позиций, и теперь можно было переводить взгляд обратно на вертолет в ожидании нового запуска.
Прямо передо мной в ста метрах зависла пара Ми-24 и вела огонь управляемыми ракетами. Вертолеты были мне видны в фас, я даже видел отчетливо, как один из летчиков сделал движение рукой. В ту же секунду геликоптер слегка качнулся, и под его правым крылом появилось дымное облачко, в котором возникла управляемая ракета.