Рубин на шее Каруми, массивный, размером с грецкий орех, вдруг потускнел и замигал алым. Три коротких… Три длинных… И снова три коротких. Каруми, не глядя, прихлопнула камень ладонью, как надоевший будильник.

— Не сейчас, дорогуша. У взрослых разговор.

Из темного угла раздался голос Старшей Сестры. Негромкий, ровный, но мраморный пол отозвался на него мелкой дрожью, а хрустальная люстра испуганно звякнула подвесками.

— Дура доигралась.

Илтани поднялась из кресла.

Вот тут стоит пояснить одну вещь, которую Гоша на своей стремянке знал давно, а случайный гость понял бы только сейчас.

Стремянка на восемь ступеней. Дверные проемы в пять метров. Чашки, которые держат двумя пальцами.

Слуги в этом доме были самого обычного роста.

А Илтани все вставала и вставала, разворачиваясь во весь рост, и тень ее ползла по стене вверх, накрывая лепнину под потолком.

Сестры, сами не маленькие, заулыбались ей снизу вверх, торопливо и чуточку заискивающе.

— Прекрасно выглядишь с утра, сестрица, — пропела Шамхат.

— Костюм сегодня особенно к лицу, — поддакнула Каруми.

Илтани не ответила. Она двинулась через гостиную, и от каждого шага подрагивали вазы на каминной полке. Хотя вот что занятно: каблуки ее туфель ни разу не коснулись пола. Между подошвой и мрамором всегда оставалось миллиметра два пустоты.

Гоша однажды заметил это и потом неделю пил.

— Столько аппетита, — задумчиво произнесла Илтани, глядя на хрустальную пыль. — Сколько амбиций… А зубов и вовсе не счесть. И чем все кончилось? Пеплом на заднем дворе дешевой стекляшки, между мусорными баками и ящиками из-под кабачков. Какая пошлость.

— Справедливости ради, — вставила Шамхат, в очередной раз поправляя платок на лице, — Та современная стекляшка не совсем дешевая. Это Узел. Тот самый, круглосуточный, я рассказывала. У них весьма недурная маржинальность по спец-ассортименту. И новый кассир там миленький, воспитанный и учтивый мальчик.

— Шамхат. — Илтани повернула голову. — Я скорблю. Не мешай.

— Прости, сестрица. Скорби.

Илтани прошлась вдоль окна. Постояла. Дым от ее мундштука сложился в воздухе в подобие вопросительного знака.

— Хлорка, — сказала она наконец. — Лишь инструмент. За инструментом стояла рука. И я чую, чья. Зеленый Пес снова в городе.

По гостиной прокатился общий вздох. Даже фигурки на игровой доске присели.

— Да, он, — с отвращением уточнила Эрранти. — Со своей… пластмассовой палкой. Ух, у меня аж все вскипело внутри…

— Он самый. — Илтани стряхнула пепел точно в подставленную Гошей пепельницу, для чего Гоше пришлось перебежать через полкомнаты с вытянутыми руками. — Многозубая была нашей добычей, сестры. Мы столько лет ждали, пока она нагуляет вес и наглость. Такой редкий деликатес… и всё досталось Псу? Немыслимая наглость.

— При всем уважении, сестрица, — осторожно подала голос Шамхат, откладывая пяльцы. — Аллочка была нашей добычей теоретически. Практически же она дважды сжигала твои виноградники, съела нашего лучшего нотариуса и увела у Каруми контракт на Черкизон.

— Не напоминай про Черкизон, — прошипела Каруми.

— Я к тому, что, может, спасибо Псу? Открытку послать? Корзинку с фруктами?

Илтани посмотрела на Шамхат сверху вниз. Учитывая рост обеих, взгляд получился долгий.

— Шамхат. Когда волк режет твою овцу, ты не шлешь волку корзинку с фруктами. Даже если овца была скверного нрава и бодалась. Волку надо объяснить доходчиво, где заканчивается лес и начинается твой двор.

— Аллочка кусалась тремя рядами зубов, — пробормотала Шамхат, но спорить дальше не стала.

В этот момент в головах у всех присутствующих раздался голос. Тихий, шелестящий, будто кто-то листал очень старую книгу прямо под черепной коробкой.

«Пес убил её не один».

Все обернулись к дальней кушетке. Намтару лежала неподвижно, как и всегда. Тяжелый шелк кимоно, руки, сложенные на груди, и веки, наглухо зашитые блестящей золотой нитью. Двое слуг, похожих на тени, застыли у изголовья.

«С ним смертный. Молодой. Пахнет кассовой лентой и жадностью. Голова Многозубой лежала в пакете. — Пауза. — В пакете-майке. За шесть рублей пятьдесят копеек. Пробитом по кассе».

Тишина.

— Пробитом… по кассе, — медленно повторила Шамхат. И вдруг в ее глазах вспыхнуло что-то похожее на нежность. — Он взял с Пса деньги за пакет для головы. Сестры? Мрр-р-р… Я хочу этого мальчика. Заверните.

— Стоп, — Каруми выпрямилась, и удушающая волна ее духов прокатилась по гостиной. — Кассир? Из круглосуточного? Про которого ты…

— Да-а-а-а… — протянула Шамхат. — Темно-русый, челюсть острая, синяки под глазами, бейджик «Денис. Стажер».

Сестры уставились на нее.

— Ты его знаешь? — прищурилась Каруми.

— Он продал мне «Полночь Вавилона». — Шамхат мечтательно повела плечом. — И выдержал мой взгляд. Прямой. Обычно на четвертой секунде мужчины начинают переписывать на меня квартиру, а этот спросил, нужен ли мне пакет. Ну прелесть же!

— Врешь, — сказала Эрранти.

— Клянусь платочком. Милейший мальчик. Его не трогать, я сказала.

— А я говорю, забрать! — лязгнула браслетами Каруми. — Такой талант пропадает за кассой! Я сделаю из него управляющего. Или пресс-папье. По обстоятельствам.

— Зачем он тебе? — поморщилась Эрранти. — Как же ты любишь тащить в дом всякий мусор. Прошлого своего «управляющего» ты тоже собиралась беречь, а потом он у тебя в рубине морзянку стучит.

Рубин на шее Каруми возмущенно мигнул. Каруми снова его прихлопнула.

— Это другое, — она слегка покраснела. — Понимать надо.

— И вообще, — Шамхат обвела сестер взглядом, — зачем ссориться с Магазином? Их Директор такой душка. Такой учтивый. Единственный в этом городе, кто присылает поздравления к Вальпургиевой ночи без орфографических ошибок. Мальчик не виноват, что Пес им манипулирует. Бедный ребенок наверняка даже не понял, чью голову паковал.

«Понял, — прошелестела в головах Намтару. — И взял оплату без сдачи».

— Тем более! — просияла Шамхат. — Профессионал!

— Мусор, — отрезала Эрранти.

— Актив, — возразила Каруми.

— Душка, — вздохнула Шамхат.

Латекс на правой перчатке Эрранти начал раздуваться и наливаться изнутри пронзительно-оранжевым светом. В гостиной ощутимо потеплело. По ближайшему окну поползла тонкая трещина.

Илтани, не оборачиваясь, хлестко ударила ее по плечу.

— Эрранти. Не смей снимать перчатки в доме. Мы уже меняли восточное крыло. Дважды.

— Прости, сестрица, — процедила Эрранти. Оранжевое свечение нехотя погасло.

— Довольно. — Илтани подняла ладонь, и спор умер, как муха под тапком. — Сегодня ночью мы разберемся с Псом. Он будет у Клуба, мне нашептали его маршрут. Мы перехватим его недалеко от «Полуночи». А насчет мальчика… — она сделала паузу, — посмотрим.

Килили, молчавшая все это время, приподняла вуаль, чтобы затянуться сигаретой. На мгновение из-под шляпы блеснули глаза. Ледяные, с тяжелыми черными стрелками. Совершенно не подходившие к остальному ее лицу, будто снятые с кого-то другого.

Вуаль опустилась. Никто не стал спрашивать. С Килили вообще старались не заводить разговоров про глаза. Даже Старшая Сестра.

Илтани прошла к комоду и принялась натягивать длинные белые перчатки. Палец за пальцем, неторопливо, как хирург перед любимой операцией.

— Собирайтесь, сестры. Выдвигаемся.

— Прикажешь подать экипажи? — Каруми уже накинула поверх платья соболью накидку.

Илтани улыбнулась. Улыбка у нее вышла тонкая, и глаза на секунду вспыхнули древним, тяжелым золотом.

— Нет. Давненько мы не катались по-современному. Вызову «Ночной Транзит».

Стон, который издали шесть Сестер, наверняка услышали даже в Бездне.

— О нет, — Шамхат прижала ладони к щекам. — Только не метро. Сестрица, умоляю. Там же плебс. Там же поручни, за которые кто-то держался!

— Там реклама стоматологий, — глухо добавила Экемми из воротника. — Меня от нее тошнит. Столько зубов, и все чужие.